— Корнилов согласовал?
— Согласовал.
Звягинцев пометил снова.
— Третье.
— Третье. Образцовый батальон — батальон майора Дёмина — функционирует как обучающее ядро. На нём проводятся демонстрационные занятия для командиров других подразделений дивизии. К двадцатому января демонстрации прошли восемь рот из двадцати семи.
— Это ваш батальон или Шмыгалёва?
— Это батальон майора Дёмина, временно прикомандированный к дивизии генерала Шмыгалёва. По договорённости — насовсем, если решение будет принято наверху.
— Решение принято, — сказал Звягинцев. — С первого февраля батальон Дёмина переводится в состав сто двадцатой дивизии официально. Соответствующий приказ — у Шмыгалёва.
Я смотрел на Шмыгалёва. Он чуть кивнул — да, так.
— Принято, — сказал я.
Звягинцев перешёл к следующему пункту.
— Капитан. Теперь — содержательно. Опишите своими словами метод, который вы преподаёте.
Я думал секунду. Это был тот самый момент, когда не нужно было торопиться. Аналитик в очках смотрел на меня внимательно.
— Метод сводится к одному принципу: командир принимает решения с позиции противника, а не с позиции своих сил. Это меняет геометрию задач: сильные стороны своих позиций перестают быть точкой опоры, точкой опоры становятся слабые стороны позиций противника. Дальше — техника: узловая оборона как пространственная схема, штурмовые группы как временна́я схема, разведка боем как информационная схема. Все три — частные случаи общего принципа.
Молчание.
Аналитик в очках — впервые за разговор — заговорил.
— Капитан. Это вы сами сформулировали?
— Сейчас — да.
— А раньше?
— Раньше формулировал по частям. Сейчас впервые сказал в одной фразе.
— Можете повторить?
Я повторил. Слово в слово.
Аналитик кивнул. Записал — не быстро, аккуратно. Потом снял очки, протёр их платком, надел снова.
— Капитан. Я хочу сказать одну вещь — для протокола.
— Слушаю.
— Эта формулировка — лучше, чем то, что я читал в ваших документах. Вы выросли с лета.
Я не знал, что отвечать.
Звягинцев посмотрел на аналитика.
— Сергеев.
— Да, товарищ полковник.
— Это для протокола или для записи?
— Для записи, — сказал аналитик. — В протокол — оценочные суждения не идут, я знаю.
— Тогда дальше.
Звягинцев вернулся к своему чек-листу.
— Капитан. Последний вопрос. Через сколько времени дивизия будет готова к реальной боевой работе по новому методу?
Я думал.
— Гарантированно — через шесть недель. Оптимистично — через четыре.
— Это с учётом того, что один из полков отстаёт?
— С учётом.
— Если отстающий полк выбыть — оставшиеся два?
— Готовы через две недели.
Звягинцев пометил.
— Спасибо, капитан. Свободны.
Я встал. Кивнул каждому. Вышел.
В коридоре подождал — ждал, что меня позовут обратно. Не позвали. Зашёл в подвал. Дёмин был там — сидел над картой.
— Как? — спросил он.
— Нормально.
— Аналитик — там был?
— Был.
— Как он смотрел?
— Внимательно.
Дёмин кивнул. Помолчал.
— Капитан.
— Да.
— Аналитик — это и есть Москва.
— Знаю.
— Не Малинин.
— Не Малинин.
— Кто-то ещё.
— Видимо, да.
Дёмин думал.
— Это хорошо или плохо?
Я смотрел на него.
— Это просто факт.
— Факт — это всегда хорошо или плохо. Просто фактов не бывает.
— Бывает, — сказал я. — Когда не знаешь, к чему он приведёт. Тогда — просто факт. Хорошим или плохим он становится потом.
Дёмин кивнул.
— Логично.
— Я логичный, — сказал я.
— Не только ты, — сказал Дёмин. — Огурцов тоже.
— Огурцов это придумал.
— Огурцов многое придумал.
Я кивнул. Сел рядом с ним у карты. Карта была — зимняя обстановка, по последним сводкам. Котёл в Сталинграде сжимался — окончательная ликвидация шла к концу. Где-то там был Петров, в той самой соседней роте, в которую он вернулся утром двадцать шестого декабря. Я не получал от него вестей с тех пор. Не из-за равнодушия — просто связь между прикомандированным капитаном-инструктором в Бекетовке и старшим лейтенантом в Сталинграде через стандартные каналы шла бы две недели.
Я надеялся, что он жив.
— Дёмин, — сказал я.
— Да.
— Как думаешь — где сейчас Колька?
— В Сталинграде.
— Жив?
— Если бы погиб — мы бы узнали через Шмыгалёва. У него связь со штабами армии.
— Это утешает.