Я работал с тремя полками параллельно.
Корнилов — самый простой. Он понял схему ещё в Бекетовке, теперь применял на конкретной местности. Я приходил, смотрел, иногда поправлял в одной точке, иногда не поправлял ни в одной. У Корнилова в третьей роте оказался тот лейтенант Сычёв, с которым я говорил у костра в Новый год. Сычёв расставлял свой взвод сам — я смотрел и узнавал то, чему сам учил у овражка. Это было правильное узнавание.
Безуглов — самый интересный. Он строил оборону интуитивно — так, как привык за тридцать лет. Я приходил, мы смотрели. Я переводил то, что он сделал, на язык метода: «вот это — узел», «вот это — мешок», «вот это — связка между узлами». Безуглов слушал и кивал.
— Это всё то же самое, что я делал, — говорил он.
— То же самое.
— Тогда зачем называть?
— Чтобы ваши сержанты могли повторить, не споря с вами.
— Они и так не спорят.
— Не спорят, потому что вас слушаются. А когда вас не будет — будут спорить.
Безуглов подумал.
— Куда я денусь.
— Куда угодно. На повышение, в санбат, в землю. Метод должен работать без вас.
Безуглов кивнул.
— Принято.
На пятый день я застал его одного, у овражка на правом фланге. Он стоял, смотрел вниз — туда, где предполагался основной танкоопасный участок. Снег был плотный, идти было удобно, я подошёл сзади. Он услышал — обернулся.
— Капитан.
— Полковник.
— Что-то не так.
Это было его обычное приветствие в последние дни — он сразу спрашивал, что не так, как будто я приходил только с замечаниями. Я не приходил с замечаниями. Но он привык, что приходят.
— Не «не так», — сказал я. — Просто хотел посмотреть с вами этот овраг.
Он кивнул. Указал палкой:
— Танки сюда пойдут. Это — единственное место, где они смогут развернуться в боевой порядок. Слева — лес, справа — крутой подъём. Здесь — широко.
— Сколько танков?
— Восемь-десять. Больше не пройдёт за раз.
— Где встречать?
— Здесь, — показал ниже, у изгиба оврага. — Они будут идти с горки, машины раскачиваются, прицельность хуже. Я ставлю противотанковые там.
— Сколько?
— Четыре. Два сорокапятки, два — семьдесятшестимиллиметровых.
— Всех — на одной точке?
— На одной.
— А если они начнут обходить?
Безуглов посмотрел на меня.
— Не начнут.
— Уверены?
— Уверен. Они немцы. Немцы любят прямую дорогу.
Я смотрел на него.
— Безуглов.
— Да.
— Это не аргумент.
— Это опыт. С тридцать девятого, с финской.
— А если попадётся не такой немец? Если окажется умный?
Безуглов помолчал.
— Тогда мне будет тяжелее.
— Сильно тяжелее.
— Знаю.
— Может, всё-таки разнести? Два — здесь, два — на флангах? Если они обходят — встретят на флангах.
— Тогда здесь — слабее.
— Здесь и так у вас узел. Два орудия плюс пулемёты — достаточно для основного направления. А фланги без противотанковых — это обнажённое место.
Безуглов смотрел на овраг. Долго.
— Капитан.
— Да.
— Я всю жизнь ставил противотанковые так — кулаком. Все четыре в одну точку.
— Знаю.
— И всегда работало.
— Сейчас тоже сработает. Если повезёт.
— А если нет?
— Если нет — у вас на флангах люди останутся без поддержки. Это потери.
Безуглов молчал.
— Безуглов, — сказал я. — Я не говорю, что вы делаете неправильно. Я говорю, что есть другой способ. Подумайте.
— Подумаю.
Я ушёл.
На следующий день Безуглов сам нашёл меня — в избе у Дёмина, где я обедал с Огурцовым.
— Капитан. На два слова.
Я вышел. Стояли на крыльце.
— Я подумал, — сказал Безуглов. — Перенёс одно орудие на левый фланг. Одно — на правый. Два оставил у изгиба.
— Хорошо.
— Тяжело было.
— Знаю.
— Не потому что несогласен. А потому что — старая привычка.
— Старые привычки тяжелее всего ломать.
— Капитан.
— Да.
— Я не люблю, когда меня учат.
— Знаю.
— Но я уважаю, когда учат правильно.
— Спасибо.
— Не за что.
Он постоял ещё. Потом сказал:
— Скажу вам одну вещь. Я тридцать лет в армии. Я видел много инструкторов. Большинство — учат тому, чего сами не делали. Вы — другой. Вы говорите то, что сами проверили. Это видно.
— Откуда видно?
— Из деталей. Из того, как вы говорите про противника. Не «противник», а «они» — как про живых людей. Это говорят те, кто их видел. Не из штаба.