— Да.
— Поведут на него?
— Похоже, да.
— Действуй.
— Действую.
Через сорок минут — новый доклад.
— Танки в овраге. Пять подбили, три ушли. Пехота откатилась.
Шмыгалёв кивнул. Положил трубку.
— Безуглов работает.
— Работает.
Я смотрел на карту. Центр держал. Север — отбивали. Юг — тихо. Это была идеальная картина — слишком идеальная.
— Шмыгалёв.
— Да.
— Что-то не так.
— Что?
— Слишком гладко.
Шмыгалёв посмотрел на меня.
— Капитан.
— Да.
— Это и есть, когда метод работает.
— Метод работает не настолько гладко.
Шмыгалёв подумал.
— Договори.
— Если у них пехота с танками отошла на двух направлениях — они не уходят. Они ищут третий вариант. И третий вариант — если они умные — это юг.
— Юг тихий.
— Поэтому и тихий. Они тихо собираются.
Шмыгалёв смотрел на карту.
— Гаранин!
Связист набрал. Гаранин ответил через полминуты.
— На моём краю — тишина.
— До какой степени?
— Я уже два часа смотрю на пустое пространство.
— Не «пустое пространство». «Пространство, где может что-то готовиться».
Молчание. Потом:
— Принято.
Гаранин отключился.
Шмыгалёв повернулся ко мне.
— Дёмину?
— Дёмину — снимаемся с резерва, выходим в направлении южного фланга. Не торопясь. Если у Гаранина начнётся — будем на подходе.
— Согласен.
Шмыгалёв отдал команду.
Дёмин снялся через двадцать минут.
Через час начался южный фланг.
Это было то, что я предчувствовал: немцы скрытно подтянули силы вдоль речного поворота, прикрываясь местностью, и ударили в стык между Гараниным и центром — в точку, которая по нашей схеме была «слабой» (полк с правилами, не полным методом).
Удар был серьёзный: пехотная дивизия, около пятнадцати танков. Гаранин не ожидал такого масштаба.
Первый доклад пришёл от Тарасова, не от Гаранина.
— Капитан Ларин. Тарасов. Ольшанского ранило в первые пятнадцать минут. Я принял батальон. Гаранин знает.
Я смотрел на Шмыгалёва. Шмыгалёв кивнул — действуй.
— Тарасов. Оцени.
— Батальон стоит. Правила работают, но не по всем ситуациям. Прорвалась головная танковая группа — три машины, прошли через слабое место, вышли в тыл. Противотанковых там нет.
— Где они сейчас?
— Двигаются на КП батальона. До КП им двести метров.
— Что предлагаешь?
— Гранатомёты есть только у штабной охраны. Командую — встретить. Если не остановим — отойдём в овраг.
— Действуй. Дёмин в твою сторону, выйдет минут через сорок.
— Сорок минут — это много.
— Это всё, что есть.
— Так точно.
Тарасов отключился. Я смотрел на карту.
Шмыгалёв сказал тихо:
— Капитан.
— Да.
— Вы предсказали.
— Поздно.
— Нет — вовремя. Если бы вы не предсказали, Дёмин стоял бы в резерве, и Тарасову помощи вообще не было бы.
Я кивнул. Это было правильно. Но всё равно — поздно. Тарасов сейчас брал на себя то, на что у него не было ни сил, ни средств.
Через двадцать минут — доклад Гаранина.
— Прорвавшиеся танки уничтожены. Гранаты под гусеницы — Тарасов руководил. Один танкист пытался выйти, застрелили.
— Потери у вас?
— Тарасов ранен.
Я молчал.
— Тяжело? — спросил Шмыгалёв в трубку.
— Не смертельно. Осколок в плечо. Командует.
— Хорошо.
Шмыгалёв повернулся ко мне.
— Капитан. Ваш Тарасов держит батальон.
— Знаю.
— Дёмин подойдёт через двадцать.
— Тарасов до этого выстоит.
— Уверены?
— Уверен.
Я был уверен — потому что Тарасов был тем, кем стал. Не молодым горячим лейтенантом, который повёл Захарова не туда. Старшим лейтенантом, который умел держать.
К ночи бой утих.
Дёмин подошёл, прикрыл южный фланг с тыла. Танки, прорвавшиеся в стыке, были уничтожены. Гаранин со своим полком держал позиции, хотя и ослабленные. Корнилов и Безуглов на своих участках держали ровно.
Шмыгалёв собрал командиров полков в десять вечера.
— Доклады.
Корнилов: семьдесят два убитых, сто восемнадцать раненых. Подбито четырнадцать танков в зоне его огня.
Безуглов: тридцать четыре убитых, шестьдесят пять раненых. Подбито шесть танков, два — противотанковыми, четыре — на минах.
Гаранин: сто десять убитых, двести семь раненых. Из них в одном батальоне — третьем — сорок четыре убитых, восемьдесят раненых. Это был батальон Ольшанского, на который пришёлся главный удар.