— Я не для себя признаю, — сказал Шмыгалёв. — Для дела. Если дело требует, чтобы признал, — признаю. — Помолчал. — Капитан, продолжайте разбор.
Я продолжил — но уже знал, что главное случилось. Не моё признание ошибки. А — то, что вокруг признались остальные. Это была другая дивизия теперь. Не группа полков, ведомых командирами. А — общая структура, в которой ответственность разделяется. Это и был тот результат, к которому шёл метод. Не «мой» метод — общий.
Гаранин слушал.
— Капитан, — сказал он. — Это значит, что мой полк нужно учить заново?
— Не заново. Дополнять. Правила оставить как основу. Но ввести подготовку командиров рот — на полный метод. К ним стекаются нестандартные ситуации.
— Сколько на это нужно?
— Месяц-полтора.
— У нас есть месяц-полтора?
Я посмотрел на Шмыгалёва.
— До следующих больших боёв?
— Возможно, — сказал Шмыгалёв. — Если фронт стабилизируется. Возможно, нет.
— Тогда работаем параллельно.
— Параллельно.
Шмыгалёв кивнул. Закрыл совещание.
— Свободны.
Все вышли. Я остался — Шмыгалёв сделал жест задержаться.
— Капитан.
— Да.
— Ваша ошибка — это первая ошибка, которую вы признали публично перед командирами полков.
— Знаю.
— Это правильно.
— Знаю.
— Зачем сделали?
Я думал.
— Потому что если не я — то никто. У меня — авторитет метода. Если я не признаю ошибки — никто из командиров не признает свои. И мы не научимся.
Шмыгалёв смотрел.
— Это очень взрослая позиция.
— Я говорил.
— Говорили.
Он помолчал.
— Капитан. Ещё одно. Ваш Тарасов.
— Да.
— Я представляю его к ордену.
— Заслужил.
— И ещё — представляю его к капитану. Внеочередное.
— Это много за один бой.
— Это не за один бой. Это за весь его рост. Бой — повод. — Шмыгалёв посмотрел на меня. — Я давно слежу за вашими людьми, капитан. Я вижу, как они растут. Это редкость. Я хочу, чтобы дивизия знала: рост в этой школе — реальный, а не словесный.
— Спасибо, товарищ генерал.
— Не за что.
Тарасова я нашёл в санбате — деревенской избе, переоборудованной под полевой госпиталь. Он лежал в углу, плечо в бинтах, лицо бледное, но осмысленное. Увидел меня — кивнул.
— Капитан.
— Тарасов.
Я сел рядом.
— Как плечо?
— Болит. Терпимо.
— Шмыгалёв представляет тебя к капитану и к ордену.
Тарасов смотрел.
— За одно ранение?
— За три года роста. Ранение — повод.
Он помолчал.
— Я думал — Ольшанский обиделся.
— Что?
— Что я принял батальон. Он же командир. А я — со стороны.
— Ольшанский ранен. Принять батальон было некому. Ты принял по необходимости.
— Знаю.
— И справился.
— Справился.
Молчание.
— Серёж, — сказал он. И поправился: — Капитан. Можно вопрос?
— Можно.
— Я в первый раз так — отдельно. И танки прорвались. И КП был под угрозой. Я не паниковал. Не потому что храбрый. Потому что — некогда было паниковать. Слишком быстро всё.
— Это и есть — не паниковать.
— Я думал — не паниковать значит чувствовать спокойствие. А я не чувствовал ничего.
— Это и есть спокойствие. Чувствовать «спокойствие» — это уже отвлечение.
Тарасов думал.
— Тогда я был спокоен.
— Очень.
— Спасибо, капитан.
— За что?
— За то, что отправили туда.
— Это была необходимость.
— Это было доверие.
Я смотрел на него.
— Тарасов. Это и было доверие.
Он кивнул. Закрыл глаза. Через минуту дышал ровно — уснул.
Я вышел из избы.
Снаружи была ночь. Десятое марта, снег ещё лежал, но уже мокрый — оттепель. Над деревней — лунный свет, неяркий, холодный.
Огурцов ждал меня у крыльца — всегда ждал.
— Жив?
— Жив.
— Уснул?
— Уснул.
— Это хорошо. Сон лечит.
Помолчали.
— Сёма.
— Да.
— Я ошибся.
— Слышал.
— Шмыгалёв сказал — правильно, что признал.
— Шмыгалёв правильно.
— Но я ошибся.
— И что?
— Тарасов ранен. У Ольшанского — не знаю, выйдет ли в строй. Сорок четыре убитых в одном батальоне.
Огурцов смотрел в темноту.
— Серёж.
— Да.
— Ты — не бог.
— Знаю.
— Бог тоже ошибается. Я в деревне слышал — батюшка говорил.
— Это шутка?
— Не шутка. Батюшка серьёзно. Он говорил: «бог не виноват, что человек ему молится. Бог делает, как может».
— Это кощунство.
— Может. Но мне понравилось. — Огурцов закурил. — Я к тому, что ошибка — это не вина. Ошибка — это часть работы.