Я молчал.
— Сёма. Сорок четыре человека.
— Знаю. Записывать пойдёшь?
— Пойду.
— Имена есть?
— Узнаю в санбате завтра.
— Узнай.
Помолчали. Огурцов докурил.
— Серёж.
— Да.
— Тетрадь — это правильно. Но не вини.
— Не виню.
— Винишь.
Я смотрел на него.
— Ты меня лучше меня знаешь.
— Логично, — сказал Огурцов. — Я тебя дольше вижу, чем ты сам себя.
Это было очень точное наблюдение. Я смотрел на себя только в моменты — Огурцов смотрел постоянно. У него получалось накопить картину, которой у меня самого не было.
— Сёма.
— Да.
— Спасибо.
— Не за что.
Я писал имена в тетрадь утром одиннадцатого марта.
Сорок четыре из батальона Ольшанского. Тридцать четыре из полка Безуглова. Семьдесят два из полка Корнилова. Минус повторы и тех, кого нашли уже пропавшими без вести, — сто пятьдесят шесть имён.
Сорок один в тетради до этого боя.
Сто девяносто семь — теперь.
Я писал медленно. Каждое имя — отдельно, без сокращений. Звание, фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения, если знал. Эту информацию я собирал по памяти и через старшин рот — у них списки были самые точные.
Огурцов сидел рядом, помогал — диктовал из списка третьего батальона, который ему дал старшина Нечаев из полка Безуглова (с Нечаевым у Огурцова за две недели сложилась тихая дружба — два старшины узнали друг друга по неназываемым признакам и стали обмениваться полезным).
Мы писали два часа.
Когда закончили, тетрадь стала тяжелее — ощутимо. Я закрыл. Положил.
— Сто девяносто семь, — сказал я.
— Сто девяносто семь, — повторил Огурцов.
— Это много.
— Много.
— И мало.
Огурцов смотрел.
— Мало?
— По сравнению с тем, что было бы без метода. Если бы Корнилов держал по уставу — у него бы было раза в три больше. Если бы Тарасов не был в третьем полку — у Гаранина было бы вдвое больше.
— Это утешение?
— Это арифметика.
— Это утешение, упакованное в арифметику.
Я смотрел на него.
— Сёма.
— Что.
— Ты прав.
— Я знаю.
Мы помолчали.
— Серёж.
— Да.
— Утешение тоже нужно. Только пусть называется утешением. Не путай его с правдой.
— Сейчас я не путаю?
— Сейчас — путаешь.
Я кивнул. Это было правда. Арифметика «было бы хуже» — это не та правда, которой я мог отчитаться перед сто девяносто семью именами. Это была работа, которую я мог отчитаться перед собой завтра, чтобы продолжить. Но не перед ними.
Перед ними я мог только записать имя.
Это было то, что я делал.
Тетрадь лежала на столе. Я положил на неё ладонь.
— Десять месяцев, — сказал я.
— Десять, — подтвердил Огурцов.
— Хватит.
— Хватит.
Глава 22
Бумага пришла двадцать восьмого марта.
Принёс её связной из штаба фронта — обычный связной, мальчишка лет двадцати, в шинели не по росту, с папкой через плечо. Постоял у крыльца штаба дивизии, спросил Шмыгалёва. Шукшин принял — у него была привычка принимать всё, что приходило без объявления.
Через полчаса меня вызвали.
В кабинете — Шмыгалёв и Шукшин. Шмыгалёв за столом, как всегда. Шукшин — у окна, с бумагой в руке.
— Капитан, — сказал Шмыгалёв. — Командировка.
Я молчал.
— В Москву, — добавил он. — С первого апреля.
— На сколько?
— Не указано. Устно — до десяти суток. Может быть короче.
— Цель?
Шмыгалёв посмотрел на Шукшина. Шукшин подал бумагу. Я прочитал.
«Капитану Ларину С. И., штатному инструктору по тактике сто двадцатой стрелковой дивизии, прибыть в распоряжение оперативного управления Генерального штаба для участия в совещании по вопросам обобщения опыта…» — дальше стандартная формулировка. Подпись — заместитель начальника Генштаба. Ниже — приписка от руки: «Иметь при себе тетрадь рабочих записей и материалы по узловой обороне. Алтунин.»
— Алтунин, — сказал я.
— Алтунин подписал приписку, — подтвердил Шукшин. — Основной приказ — выше.
— Кто выше?
— В бумаге не указано. По стилю и по адресу — ставка.
Я поднял глаза.
— Прямо ставка?
— Не ставка-ставка, — сказал Шукшин. — Не товарищ Сталин. Ниже — на одну-две ступени. Но через ставку, не через фронт.
Шмыгалёв сложил руки на столе.
— Капитан. Я не знаю больше, чем написано. Но скажу одно. На такие совещания обычно вызывают, чтобы решить вопрос. Не «обсудить», а «решить». Это значит — у вас в Москве будет какой-то выбор.