— Какой?
— Не знаю. Узнаете там.
Я думал.
— Один?
— В бумаге написано — один. Но если нужен сопровождающий — оформлю отдельно. По служебной необходимости.
— Огурцов.
— Огурцов, — повторил Шмыгалёв. — Хорошо. Оформлю.
Я кивнул.
— Что взять, кроме тетради?
— То, что считаете нужным. — Шмыгалёв подумал. — Если хотите — могу написать вам отдельную записку от себя. Не для протокола, для того, кто будет с вами говорить.
— О чём?
— О том, что я считаю нужным сказать. О дивизии, о вашей работе.
— Не нужно, товарищ генерал.
— Уверены?
— Уверен. Если они вызывают сами — у них своя картина. Ваша записка не добавит. И — может, наоборот: они посмотрят и решат, что я заранее заручился поддержкой.
Шмыгалёв подумал.
— Логично.
— Я научился у Огурцова.
— Это видно.
Шукшин впервые усмехнулся — еле заметно. У него редко двигалось лицо.
— Капитан, — сказал он. — Один совет.
— Слушаю.
— В Москве не торопитесь принимать никаких предложений. Даже самых лестных. Если будут предлагать — попросите время на обдумывание. Двадцать четыре часа. Это допустимо в любых обстоятельствах.
— Спасибо, товарищ полковник.
— Не за что.
Я вышел.
В коридоре стоял Дёмин — он уже знал, что меня вызвали. Дёмин знал такие вещи раньше, чем мне говорили: у него были свои каналы.
— Москва.
— Москва.
— На сколько?
— До десяти суток.
— С Огурцовым?
— С Огурцовым.
Дёмин кивнул. Не задавал больше вопросов — это была его манера в важные минуты.
— Дёмин.
— Да.
— Я не знаю, с чем вернусь.
— Знаю.
— Если вернусь не туда — батальон с тобой.
— Батальон со мной в любом случае. Это уже два месяца как.
Я смотрел на него.
— Я имею в виду — если меня переведут.
— Куда переведут?
— В Москву, например.
Дёмин подумал.
— Тогда я остаюсь. Здесь моя работа.
— Ты не поедешь со мной?
— Куда мне в Москве? Я полевой комбат.
— Ты можешь стать полевым комполка.
— Когда-нибудь — да. Сейчас — комбат.
Я кивнул. Дёмин был прав. Каждый — на своём месте. Если меня заберут — я не имею права тащить с собой остальных. У них своя траектория.
— Я понял, — сказал я.
— Понял.
— Спасибо.
— Не за что.
Я пошёл искать Огурцова.
Огурцов был у Нечаева — старшины из второго полка, с которым он сдружился ещё в Бекетовке. Сидели на брёвнах за избой штаба, курили, разговаривали — о том, о чём всегда разговаривают старшины: о том, что не положено говорить офицерам.
Я подошёл. Нечаев увидел, встал.
— Товарищ капитан.
— Сидите, Нечаев.
Он сел.
— Сёма. На два слова.
Огурцов кивнул Нечаеву, встал, пошёл со мной.
Отошли шагов десять.
— Москва, — сказал я.
— Когда?
— С первого апреля. На десять суток.
— Я с тобой?
— Ты со мной. Шмыгалёв оформляет.
Огурцов кивнул. Не удивился.
— Шинель у меня в порядке. Сапоги — тоже. Кисет на дорогу есть.
— Это всё, что тебя волнует?
— Это всё, что от меня зависит, — сказал Огурцов. — Остальное — от тебя.
— Ты не спрашиваешь, зачем едем?
— Узнаю там. Сейчас не важно.
Это была его всегдашняя ровность. Я уже два года от неё зависел.
— Сёма.
— Да.
— Я не знаю, чем кончится.
— Знаю.
— Может — переведут.
— Куда?
— В Москву.
Огурцов посмотрел на меня.
— А ты — согласишься?
— Не знаю.
— Тогда чего волноваться. Поедем — увидим.
— Если переведут — ты со мной?
Огурцов докурил, бросил окурок в снег, затоптал.
— Серёж, — сказал он. — Я с тобой с июня сорок первого. Куда ты — туда я. Это уже не вопрос. Я тебе это уже говорил.
— Я помню.
— Тогда не спрашивай. Я не передумаю.
— А корова?
Огурцов помолчал.
— Корова подождёт ещё. Корове я обещал — но я и тебе обещал. Кому первый — тому первый. Тебе первому.
Я смотрел на него.
— Спасибо.
— Не за что.
Мы пошли обратно к избе штаба.
— Сёма.
— Да.
— Я в Москве — давно не был.
— Я в Москве — никогда не был.
— Совсем?
— Совсем. Из деревни — в Минск ездил. В Москву — не было повода.
— Сейчас будет.
— Будет, — согласился Огурцов. — Только за этим я бы и не поехал. Поеду — с тобой.
Это была его манера говорить важное между делом. Я уже не пытался это поправить.
Поезд шёл до Москвы трое суток.