Не пассажирский — военный, с вагоном для офицерского состава, к которому нас подцепили. Огурцов сначала растерялся — он не знал, как держаться в вагоне с офицерами, к которым он формально не принадлежал. Я устроил ему место в моём купе — нас с ним было двое, и третьим к нам никого не подсаживали (Шмыгалёв постарался).
В купе Огурцов расслабился. Сел у окна, смотрел в окно. Снег за окном таял — март к концу, кое-где уже было видно землю, чёрные пятна. Поезд шёл медленно, часто стоял на разъездах — пропускал встречные составы с фронта.
Я смотрел на Огурцова. Он смотрел в окно. Молчал — это было его постоянное состояние в дороге.
— Что видишь? — спросил я.
— Поля.
— Знакомые?
— Не мои. Но похожие. У нас тоже такие — рыжая земля сквозь снег.
— У тебя в деревне?
— У меня в деревне.
— Ты её часто вспоминаешь?
Огурцов подумал.
— Не часто. Но крепко, когда вспоминаю. Не как картинку — как воздух. Будто там пахнет — и я пахну тем же.
— Это хорошо.
— Это нормально, — поправил он. — Хорошо — это слишком сильно. Нормально — точнее.
Я кивнул.
Поезд замедлился — впереди был разъезд. Прошёл встречный состав — теплушки, набитые солдатами, ехавшими на запад. Мы смотрели — лица в окнах, такие же, как у нас в эшелоне, бывшем в июне сорок первого. Молодые, неопытные, с отметкой «новобранец» на каждом.
— Лето сорок первого, — сказал Огурцов.
— Лето сорок третьего, — поправил я. — Эти — поедут не в окружение.
— Точно?
— Точно.
— Хорошо.
— Это и есть «хорошо», Сёма. Когда понятно, что не повторится.
Огурцов кивнул.
Мы помолчали.
— Серёж.
— Да.
— Скажи мне — что будет в Москве?
Я смотрел на него.
— Ты вчера не спрашивал.
— Вчера — не нужно было. Сегодня — спрашиваю. У нас два дня дороги, я хочу знать, к чему готовиться.
Я думал.
— Сёма. Я не знаю точно. Знаю общее. Меня вызывают, чтобы что-то решить. Шукшин сказал — будет выбор. Шмыгалёв тоже намекнул. Какой — не знаю.
— Тип выбора?
— Скорее всего — остаться полевым инструктором или перейти куда-то выше. В Генштаб, видимо.
— Что хуже?
Это был типичный огурцовский вопрос. Не «что лучше» — «что хуже». Он привык думать с худшего, потому что в его деревенской голове лучшее всегда складывалось само.
— Хуже — Генштаб, — сказал я.
— Почему?
— Потому что в Генштабе я буду писать бумаги. Бумаги — нужны, но я в них не уверен. В поле я делаю руками. В кабинете — буду писать руками о том, что должны делать другие.
— Это разное?
— Очень разное.
Огурцов подумал.
— Тогда — не соглашайся.
— Если предложат настойчиво?
— Тогда — попроси время. Шукшин сказал — двадцать четыре часа.
— Ты слышал?
— Я вообще много слышу, — сказал Огурцов. — Просто говорю мало.
Я улыбнулся.
— Знаю.
— И ещё, Серёж.
— Да.
— Если выбор будет — выбирай по тому, чему ты сам учил людей.
— Чему?
— Метод нужен там, где он работает. Если в Генштабе — метод не работает, бессмысленно соглашаться. Если работает — соглашайся. Это твой принцип.
Я смотрел на него.
— Сёма.
— Да.
— Ты сейчас сказал то, что я должен был сказать сам.
— Я тебя слушаю два года, — сказал он. — Я твои принципы знаю наизусть. Когда тебе плохо думается — повторяю.
— Спасибо.
— Не за что.
Поезд снова двинулся. За окном пошёл лес — тёмный, ещё зимний. Огурцов закрыл глаза, задремал.
Я смотрел на него и думал: я давно знал, что Огурцов слышит меня лучше, чем я сам. Но впервые так чётко — он просто пересказал мне мой собственный принцип, который я в волнении забыл. Это и есть, что значит «Огурцов рядом». Не «помощник». Не «друг». А — внешняя память моих собственных опор.
Я откинулся на спинку. Закрыл глаза.
Поезд шёл в Москву.
Прибыли тридцать первого марта вечером.
Москва — не такая, какой я её помнил по той жизни, и не такая, какой видел в декабре сорок первого. Сейчас она была — рабочая. Светомаскировка ещё держалась, но не плотно, как зимой; на улицах — больше людей, больше движения. Казённые машины, гражданские, военные. Магазины открыты — пусть с пустыми витринами, но открыты.
Огурцов смотрел молча. Он впервые видел Москву и вёл себя в ней так, как вёл бы в любом большом месте: внимательно, не торопясь, не показывая, что впервые. Это была его деревенская осторожность.
Нас встретил адъютант Алтунина — молодой капитан, аккуратный, с папкой. Завёз в гостиницу «Москва», поселил в двухместный номер.