— Через полтора часа — в этом же здании, на пятом этаже. Там и встретимся.
— Так точно.
Я вышел.
В коридоре — у окна стоял Огурцов. Я не звал его в кабинет, и он не пытался войти. Он стоял у окна, смотрел на улицу. Когда я вышел — повернулся, подошёл.
— Ну?
— В одиннадцать тридцать — встреча с четверыми. Алтунин рассказал заранее.
— Что они предложат?
— Два варианта. Кабинет в Генштабе или подвижный инструктор по фронтам.
— Кабинет — не наше.
— Не наше.
— Подвижный — лучше.
— Лучше.
— Тогда о чём думать?
— О четвёртом человеке. Его Алтунин не назвал.
Огурцов посмотрел на меня.
— Серёж.
— Да.
— Кто бы это ни был — это просто человек.
— Знаю.
— Кто-то, кто читал твои бумаги.
— Знаю.
— И, видимо, читал давно.
— Знаю.
— Тогда не волнуйся. Он уже принял про тебя решение. Ты сейчас идёшь только узнать, какое.
Я смотрел на Огурцова.
— Сёма.
— Да.
— Это очень утешающая мысль.
— Я знаю.
— Откуда?
— Я думал об этом всё утро. Пока ты спал.
Я кивнул.
В одиннадцать тридцать я зашёл в кабинет на пятом этаже.
Кабинет был больше, чем у Алтунина. Длинный стол, шесть стульев. У окна — четвёртый человек, в форме без знаков различия, очень седой, лет шестидесяти. Я узнал его — это был Сергеев, аналитик из январской комиссии. Тот самый, в очках.
Серебров сидел во главе стола — я узнал его сразу. Не виделись с лета сорок первого, с пущи. Он постарел, поседел, лицо стало острее. Но взгляд — тот же. Очень внимательный, очень точный.
Малинин сидел справа от Сереброва. Я видел его впервые — точнее, видел один раз в апреле сорок второго, мельком, в штабе армии. Тогда не разглядел. Сейчас — разглядел: невысокий, плотный, с лицом штабного интеллектуала. Очки. Кисти рук — мелкие, аккуратные.
Алтунин — слева от Сереброва. На своём месте.
Сергеев — у окна, на стуле в стороне. Не за столом.
— Капитан Ларин, — сказал Серебров. — Здравствуйте.
— Здравствуйте, товарищ полковник.
— Я полковник теперь. — Он улыбнулся — той самой короткой улыбкой, которую я помнил по пуще. — Садитесь.
Я сел напротив Сереброва.
— Мы три часа назад закончили закрытое обсуждение, — сказал Серебров. — В нём участвовали мы вчетвером. Решение принято. Сейчас — формальность.
— Слушаю.
— Капитан. Вы знакомы с Сергеевым, я вижу.
— Видел в январе.
— Сергеев — главный аналитик оперативного управления Генштаба. Курирует тему обобщения боевого опыта. Это он заводил папку о вас — изначально, в августе сорок первого, по донесению полковника… тогда майора… Сереброва.
Я посмотрел на Сереброва. Тот кивнул.
— Папку, — повторил я.
— Папку, — подтвердил Сергеев из угла. Голос у него был тихий. — Капитан, у меня в столе — две тысячи восемьсот двадцать семь страниц про вас. С августа сорок первого. Это, наверное, самая толстая папка по одному человеку, которая у меня есть.
Я молчал.
— Не пугайтесь, — добавил Сергеев. — Это не дело. Это рабочая папка. Я её собрал, потому что увидел метод раньше, чем он сложился у вас в голове. Я следил за ростом.
— Зачем?
— Потому что метод нужен армии. И человек, который его несёт, нужен нам — на подходящем месте.
— Какое подходящее?
— Это и обсуждаем.
Серебров взял слово.
— Капитан. Перед тем как перейти к вариантам — я хочу сделать одну вещь. Не для протокола. Для вас лично.
— Слушаю.
Он подвинул к себе папку. Из папки достал блокнот — потёртый, в коленкоровом переплёте. Я узнал — Зуев. Один из его блокнотов.
Сердце у меня шевельнулось — я его не видел с октября сорок первого, с того дня, когда отдал в штаб.
Серебров открыл на нужной странице.
— Зуев, — сказал он. — Запись за двадцатое октября сорок первого. «Считаю необходимым обратить особое внимание на то, что данный человек…»
Серебров поднял глаза.
— Дальше — у Зуева не написано. Он не успел. Бой начался, потом он погиб.
Я кивнул.
— Я её много раз перечитывал, — сказал Серебров. — Думал — что он хотел сказать. Мы с Малининым обсуждали — каждый своё.
— И?
— И не знаем, — сказал Серебров. — Не дописал. Никогда не узнаем.
Я смотрел на блокнот.
— Но я хочу, чтобы вы знали, — продолжил Серебров. — Когда бы он ни закончил эту фразу — она была бы про то, что вы — особый. Это уже было ясно с октября сорок первого. Не «откуда вы такой». А — «что с вами делать».
Я молчал.
— И мы — все, кто здесь — два года думали именно об этом. Не «откуда». А — «что делать». «Откуда» — это не наш вопрос.