— Это не вопрос вообще?
Серебров посмотрел на меня. Долго.
— Это вопрос, — сказал он. — Но не сегодня. Сегодня — другой.
— Какой?
— Куда вы сами хотите.
Тишина.
Малинин заговорил впервые.
— Капитан. Я хочу предложить вам перейти в Генштаб. Вы дозрели. Метод сложился. На фронте вы повторяете одно и то же — а здесь могли бы строить целое.
Я смотрел на Малинина.
— Спасибо за предложение.
— Это не «нет»?
— Это не «да».
— Я понимаю. Алтунин предлагает другое.
Алтунин включился.
— Капитан. Я предлагаю — подвижный инструктор группы фронтов. Не один кабинет, а — несколько дивизий, между которыми вы перемещаетесь. С расчётом, что каждая — становится узлом распространения метода. Вы — не центр, а точка, которая перемещается между центрами. Это — масштаб без потери поля.
Я слушал.
— Сергеев, — сказал Серебров. — Ваше слово.
Сергеев заговорил из угла. Не вышел к столу — остался у окна.
— Капитан. Я нейтрален формально. Но скажу одно. Метод, который я читал у вас в документах, имеет одну особенность: он живёт через того, кто его носит. Без вас — он остывает. Не умирает, но остывает. Это значит — там, где вы, метод горячий. Там, где вас нет — постепенно теряет температуру.
— Это особенность метода или моя?
— Не знаю. Возможно, обе.
— То есть в Генштабе…
— В Генштабе вы напишете книгу, — сказал Сергеев. — Это нужно. Но книга — это уже остывший метод. Книгу будут читать, как читают любой устав. С девяноста процентами потерь.
— А в подвижном варианте?
— В подвижном варианте — вы продолжаете нагревать. Дольше. Но рано или поздно — устанете. Тогда тоже — в Генштаб. Но не сейчас.
Я смотрел.
— Когда?
— Когда сами почувствуете.
— А если не почувствую?
— Тогда — никогда. Это ваш выбор.
Серебров кивнул. Алтунин кивнул. Малинин — не кивнул. Малинин молча смотрел в стол.
— Малинин не согласен, — сказал я.
— Малинин не согласен, — подтвердил Серебров. — Малинин считает, что Генштаб лучше уже сейчас. Но решение — не Малинина. Решение — ваше.
Я думал.
Огурцов в коридоре стоит. Шукшин в Бекетовке сказал — двадцать четыре часа. Малинин кабинетный, проецирует. Алтунин знает меня по бумагам два года. Серебров — с пущи, дольше всех. Сергеев — внешний наблюдатель, бесстрастный.
Они все ждали.
Я сказал:
— Спасибо за предложения. Я бы хотел двадцать четыре часа на обдумывание.
Серебров посмотрел на Малинина. Малинин кивнул.
— Двадцать четыре часа, — сказал Серебров. — Завтра в одиннадцать тридцать — здесь же.
— Так точно.
Я встал.
— Капитан, — сказал Сергеев.
— Да.
— Один совет.
— Слушаю.
— Не решайте по тому, что вам выгоднее. Решайте по тому, где вы — нужнее.
Я смотрел на него.
— Спасибо.
— Не за что.
Я вышел.
В коридоре — Огурцов. Стоял у того же окна.
— Ну?
— Двадцать четыре часа на обдумывание.
— Получил?
— Получил.
— Хорошо. Тогда — обедать.
— Обедать.
Мы пошли вниз.
На лестнице я подумал — Огурцов даже не спросил, что было. Он знал — узнает, когда я расскажу. Сейчас — просто шёл рядом.
Это было то, ради чего я брал его в Москву.
Огурцов был — внешняя память моих опор.
Без него — я бы уже сейчас, в коридоре, начал колебаться.
С ним — я знал, что приму решение спокойно.
Двадцать четыре часа были — мои. Огурцовские — рядом.
Этого было достаточно.
В номере я рассказал Огурцову всё.
Огурцов сидел на своей кровати, слушал не перебивая. Когда я закончил, он подумал минуту.
— Серёж.
— Да.
— Что тебя смущает?
— Малинин.
— Малинин — за Генштаб.
— Малинин — за Генштаб. И Малинин — единственный из них, кто ставил на меня всё последние два года. Серебров был в стороне, читал. Алтунин подписывал. Сергеев — наблюдал. А Малинин — меня вёл. Письмами, разрешением на переписку, доверием. Если я выберу против него — это будет — против него.
Огурцов думал.
— А если выберешь по нему — это будет против тебя?
— Возможно.
— Тогда — проще.
— Как?
— Он не обидится, если ты выберешь против него по делу. Он — за дело, не за себя. Ты сам так говорил.
Я смотрел на Огурцова.
— Когда говорил?
— Когда писал ему первый раз в апреле сорок второго. Ты тогда сказал — «человек, который просил думать, а не отчитываться». Это значит — он за дело. Тогда не обидится.