Это и было то, чему я учил всю дивизию: люди должны учиться друг у друга, не только у меня.
В моём ближнем круге — это уже происходило само.
В Молотово прибыли пятого апреля.
Дивизия ещё стояла там — после первого боя оперативная пауза затянулась. Шмыгалёв писал мне в Москву (один раз, по линии Алтунина): «фронт стоит, восстанавливаемся, готовимся». Это было хорошо: значит, у меня будет время на нормальное прощание, не в спешке.
С вокзала нас довезли на штабной машине, которую Шукшин прислал. Шукшин — узнал, я не сомневался: он узнавал всё. Машину вёл тот же шофёр, что вёз нас в Москву — пожилой ефрейтор с обветренным лицом, который за всю дорогу из Бекетовки в марте сказал мне, может, десять слов. Сейчас, увидев нас на платформе, он кивнул и сказал — двенадцать:
— С возвращением, товарищ майор. Старшина — поздравляю с повышением.
Огурцов посмотрел на меня:
— Знают уже.
— Знают.
— Шукшин?
— Шукшин.
— Кто-то ему рассказал.
— Видимо, по линии оформления приказа.
— Логично.
Мы сели в машину.
Дорога до Молотово — час по разбитой апрельской грязи. Шофёр молчал. Я смотрел в окно — на поля, на чёрную землю с пятнами снега, на маленькие деревни с дымящимися трубами. Огурцов рядом — задремал.
В Молотово въехали к обеду. У штабной избы стоял Шукшин — встречать.
— Майор Ларин.
— Полковник Шукшин.
Мы пожали руки. Шукшин был такой же, как всегда — с тихими глазами, без лишней мимики. Но я видел: ему понравилось, как звучит «майор Ларин». Это было видно по тому, как он чуть дольше задержал моё рукопожатие.
— Шмыгалёв вас ждёт. Не сегодня — завтра. Сегодня — отдохните.
— Что-то изменилось в дивизии?
— Ничего. Всё стоит. Бой был последний — больше не было. Но вечером Шмыгалёв пригласил всех командиров полков на ужин. Не банкет — обычный ужин, рабочий. И вас тоже зовёт. Если хотите.
— Хочу.
— Тогда — в семь часов, у Шмыгалёва.
— Так точно.
Шукшин посмотрел на Огурцова.
— Старший сержант.
— Так точно.
— Ваш Нечаев очень обрадуется.
— Это он сказал?
— Это видно по нему — последние две недели.
Огурцов чуть улыбнулся. Это было редко.
В семь часов у Шмыгалёва были все.
Корнилов, Безуглов, Гаранин — все три комполка. Дёмин с Тарасовым (Тарасов уже капитан, петлицы новые, плечо ещё забинтовано, но выходит — заживает). Шукшин — сбоку, как всегда. Шмыгалёв — во главе, в рабочем кителе, без парадного.
Стол был накрыт неплохо — для войны: суп с настоящим мясом (где-то достали), картошка, селёдка, хлеб. На столе — две бутылки водки и одна спирта. Без излишеств, но достойно.
Когда я вошёл — все встали. Это меня неожиданно тронуло.
— Майор Ларин, — сказал Шмыгалёв. — Поздравляю с возвращением и со званием.
— Спасибо, товарищ генерал.
— Сегодня — без званий. Сегодня — товарищеский ужин.
Все сели.
Корнилов разлил по стопкам. Поднял свою.
— Товарищи. Я скажу первым, если позволите.
Все кивнули.
— Когда капитан — теперь майор — Ларин появился у нас в декабре, я думал, что он будет один из обычных штабных приезжих. Прочитает лекцию, уедет. Вместо этого — он остался, и через четыре месяца мы — другая дивизия. Я не знаю, как это получилось. Я знаю — что получилось. Это редкость.
Он посмотрел на меня.
— Майор. Я хочу сказать вам спасибо. Лично. Я не люблю казённых слов, поэтому коротко.
— Спасибо, Корнилов.
— Не за что.
Выпили.
Безуглов поставил свою стопку, не выпил, посмотрел на меня.
— Майор. Я скажу — медленно.
Все ждали.
— Я в армии тридцать лет, — сказал Безуглов. — За тридцать лет — три инструктора оставили след. Двое — мёртвые, один — вы. Это значит — вы из тех, кто остаётся. Не «прошёл и забылся». Запомнился.
Он поднял стопку.
— За тех, кто остаётся.
Все выпили — встали при этом, потому что это был тост за тех двоих, мёртвых. Безуглов знал, что говорил. Имена не называл, но мы все понимали: он пьёт за своих учителей.
Сел Гаранин. У него было лицо человека, который собирается сказать что-то трудное.
— Майор. Я скажу четыре фразы. Первая — я в январе спорил с вами и отказывался от полного метода. Вторая — в марте, в первом бою, мой полк потерял сорок четыре человека больше, чем должен был. Третья — это моя вина, не ваша. Четвёртая — я благодарен вам за то, что вы в декабре написали для меня «правила», а не настояли на полной форме. Если бы вы настояли — я ушёл бы из вашей школы. С правилами — остался. Сейчас — учусь дальше.