— Я не задумывал это как знак.
— Это и есть знак, — сказал я. — Знаки всегда не задумываются. Они просто видны со стороны.
— Хорошо сказано.
— Спасибо.
— Не за что.
Шмыгалёв встал. Подошёл к окну.
— Майор. Ваш Огурцов знает, что вы про него думаете?
— Догадывается.
— Скажите ему словами. Иногда. Не всё догадывается.
— Скажу.
— Это не приказ. Совет.
— Принимаю.
Шмыгалёв повернулся.
— Свободны, майор. Завтра — отъезд.
— Так точно.
Я вышел.
В коридоре стоял Шукшин — он, видимо, ждал меня, не входя.
— Майор.
— Полковник.
— Один вопрос.
— Слушаю.
— Вы куда первой остановкой?
— Не знаю. Серебров пришлёт указание.
— Если на Воронежский — могу попросить, чтобы оформили заездом сюда раз в две недели.
— Это нужно?
— Не нужно. Хочу.
Я смотрел на него.
— Шукшин.
— Да.
— Спасибо.
— Не за что.
Это была короткая разговорная фраза, но я знал — Шукшин редко говорил «хочу». Если сказал — значит, реально хочет. Это было немало.
— Обещаю заехать, — сказал я. — Если по службе совпадёт — обязательно.
— Хорошо.
Я пошёл искать Огурцова.
В тот же вечер я говорил с Дёминым.
Не в штабе — у него в избе, где он жил один как комбат. Изба была маленькая, чистая, спартанская: кровать, стол, табурет, печь. Дёмин сидел у стола, что-то писал в блокноте. Когда я вошёл, отложил карандаш.
— Майор.
— Дёмин.
Я сел напротив.
— Завтра — последний день.
— Знаю.
— Я хотел поговорить — отдельно.
— Поговори.
Я смотрел на него.
— Дёмин. Я тебе не сказал прямо в Москве. Скажу сейчас.
— Что?
— Спасибо.
Дёмин помолчал.
— За что?
— За то, что согласился стать комбатом. За то, что взял батальон и тащишь его. За то, что не поехал со мной, когда я — может, втайне — хотел, чтобы поехал. За то, что остался — на своём месте.
Дёмин подумал.
— Майор.
— Да.
— Это много за один разговор.
— Знаю.
— Я отвечу — коротко.
— Слушаю.
— Я, когда ты появился у Рудакова в июле сорок первого, был сержант с тремя месяцами стажа. Сейчас — майор-комбат образцового батальона. Это не я — это ты вокруг себя так строишь. Ты не знаешь, как это получается. Я тоже не знаю. Но получается.
— Дёмин.
— Да.
— Я знаю, как получается.
— Как?
— Я выбираю людей, в которых уже есть всё. Я только убираю то, что мешает. Остальное — они сами.
Дёмин посмотрел на меня.
— Это — комплимент.
— Это — констатация.
— Принимаю.
Он помолчал.
— Майор.
— Да.
— Я хочу сказать одну вещь, которую тоже раньше не говорил.
— Слушаю.
— Я не верил тебе в начале. С июля сорок первого по октябрь — почти не верил. Не «не доверял» — а «не понимал». Думал, что ты — какой-то особенный, и это меня настораживало. Огурцов на тебя смотрел проще, ему было всё равно. А я — настораживался.
— Я знал.
— Знал?
— Видел. Ты со мной первые месяцы держал дистанцию.
— Когда я начал — другое?
— Под Можайском. Когда Зуев погиб. Ты тогда понял, что я — горю не меньше, чем все.
— Точно. Тогда.
Помолчали.
— Дёмин.
— Да.
— Я тебе скажу одну вещь, которую никому не сказал. Кроме одного человека — Сереброва, в Москве.
Дёмин смотрел.
— Слушаю.
— Я не тот, кого вписали в книгу красноармейской части в июне сорок первого.
Молчание.
Дёмин — впервые за всё время, что я его знал — выглядел не невозмутимым, а — очень внимательным. Как человек, который услышал то, что давно подозревал.
— Я давно догадывался.
— Знаю.
— Откуда знал?
— По мелочам. По тому, как ты иногда замолкал на полуслове. По тому, как ты иногда говорил вещи, которые мог сказать только взрослый. По тому, как ты не торопился жить.
— Тебе это мешало?
— Сначала — да. Потом — нет.
— Когда — нет?
— Когда я понял, что ты — за нас. Не «за себя — через нас», а — за нас. Это видно.
Я кивнул.
— Дёмин.
— Да.
— Я тебе не объясню, кто я. Серебров тоже не дал бы объяснить.
— И не надо.
— Спасибо.
— Я скажу одно — то, что я думаю.
— Слушаю.
— Откуда бы ты ни был, ты — человек. И ты — наш. Это всё, что мне нужно знать.
— Это и Серебров так сказал.
— Тогда мы со Серебровым согласны.
Я смотрел на него.
— Дёмин. Я скажу тебе ещё одну вещь.
— Слушаю.
— Если — что — со мной случится. Не сейчас, потом. Где-то на пути. Тетрадь — у тебя.