— Какая тетрадь?
— С именами.
Дёмин помолчал.
— Майор.
— Да.
— Не торопись.
— Я не тороплюсь. Я — оформляю.
— Тетрадь — у тебя при себе. Пока ты ходишь, она у тебя. Если — что — я возьму.
— Хорошо.
— И ещё одно. — Дёмин впервые за вечер чуть улыбнулся. — Я думал, что ты будешь с этим прощаться напыщенно. А ты — спокойно.
— Я учился у Огурцова.
— Это видно.
Мы посидели ещё. Молча. Это было правильно. Двое мужиков, два с половиной года вместе, разные траектории. Никаких объятий, никаких слёз. Просто — посидеть в одной избе ещё час.
Я встал.
— Иду.
— Иди.
— Завтра проводишь?
— Провожу.
Я вышел. На улице было тепло — апрельский вечер, ветер с юга, пахло мокрой землёй. Я шёл к школе, где у меня была койка, и думал: это — самый сложный разговор, который я провёл за два года. С Дёминым — я сказал ему правду, которую не сказал никому. Огурцов не считается — Огурцов знал и так. Серебров — догадался. Дёмин был первым, кому я сказал словами.
И никто — не вздрогнул.
Это была странная свобода. Я шёл и пробовал её на вкус.
Получалось — сладко.
Двадцать восьмого апреля мы выехали.
Утром — построение батальона Дёмина. Они стояли в две шеренги во дворе школы, в полной форме. Дёмин впереди. Огурцов и я — за ним.
— Батальон, — сказал Дёмин. — Майор Ларин уезжает на новую должность. Старший сержант Огурцов — с ним.
Молчание.
— Кому есть что сказать — выйти и сказать.
Тишина. Потом — Кулик вышел из строя.
— Товарищ майор. Я хочу сказать.
— Слушаю, Кулик.
— Я попал к вам в августе сорок второго, перед Сталинградом. Я — рядовой был. Сейчас — командир роты. Это всё ваше.
— Кулик. Это — твоё.
— И ваше.
— Договорились — пополам.
Кулик улыбнулся. Вернулся в строй.
Никто больше не вышел. Дёмин кивнул.
— Батальон. Смирно.
Они встали — все, в один момент.
Я поднял руку к шапке. Огурцов — тоже.
— На прощание — батальон!
— Смирно держать!
Дёмин повернулся ко мне.
— Майор. Иди.
Я пошёл к машине. Шукшин её прислал — та же штабная, тот же шофёр-ефрейтор.
Огурцов сел рядом.
Шофёр завёл.
Машина тронулась.
Я не оборачивался — это была моя старая привычка с лета сорок первого, и я ей следовал. Не оглядываюсь. Сохраняется в голове, не во взгляде через плечо.
Огурцов оглянулся один раз. Сказал — себе, не мне:
— Хороший двор был.
— Хороший.
— Жалко, что не наш будет.
— Будет наш, — поправил я. — Просто без нас.
Он подумал и кивнул.
— Логично.
Это были те же фразы, что в декабре в Сталинграде. Огурцов их повторял точно — не цитируя, а — потому что они были его. Два года проносить через себя одни и те же слова — это и было настоящее знание.
Указание от Сереброва пришло в Бороздино — городок на полпути к Воронежу.
Машина остановилась у штаба связи — там нас ждал офицер с пакетом. Шофёр доехал, передал, мы расписались.
Я открыл прямо в машине.
«Майор Ларин С. И. С первого мая приступаете к исполнению. Первая дивизия — двадцать вторая стрелковая, Воронежский фронт, район — севернее Курска. Командир — генерал-майор Каратаев. Срок работы — полтора месяца. Об установлении связи — доложить. Серебров.»
Огурцов посмотрел на меня.
— Куда?
— Двадцать вторая стрелковая. Севернее Курска.
— Полтора месяца.
— Полтора месяца.
— Потом куда?
— Потом — другая.
— Сколько так — пока?
— До конца войны, может быть. Или до того момента, когда метод станет общим.
— Это значит — кочевать.
— Кочевать.
Огурцов посмотрел в окно. За окном — городок, апрельский, серый, оживлённый. Дети играли на углу — двое мальчишек катали по тротуару железную банку, как до войны. Это, видимо, был знак, что Бороздино живёт нормально: дети играют, банки катаются.
— Серёж.
— Да.
— Кочевать — это лучше, чем стоять.
— Почему?
— Потому что когда стоишь — обрастаешь корнями. Когда кочуешь — чувствуешь, где земля живая.
— Это твоя деревенская мудрость?
— Это моя кочевая мудрость, — поправил Огурцов. — Я в деревне всю жизнь стоял. Сейчас — два года кочую. Понравилось.
— Понравилось?
— Понравилось.
Я смотрел на него.
— Ты раньше говорил — корова ждёт.
— Корова ждёт. Я к ней вернусь.
— А кочевание — что?
— Кочевание — пока не вернулся к ней. Это переходное.
Я кивнул. Огурцов умел совмещать вещи, которые казались несовместимыми. Любить корову и любить кочевание. Тосковать по дому и быть счастливым в дороге. Это была его внутренняя двойственность, без которой он не был бы Огурцовым.