— Знаю.
— Шукшин — много слов потратил. Это для него — много.
— Знаю.
— Это значит — он понимал, что — последние.
— Видимо, да.
— Подполковник.
— Да.
— Шукшин был — мой самый близкий человек в дивизии. Я — не знаю, как буду без него.
— Знаю.
— Прости, что говорю — тебе.
— Не за что.
Я положил руку Шмыгалёву на плечо. Это было — редко. Я редко позволял себе такие жесты. Но — сейчас нужно.
— Шмыгалёв.
— Да.
— Я тебе — на этой неделе ещё телеграфирую.
— Хорошо.
— А Дёмин — где?
— На севере. Сорок седьмая армия, тоже на западном направлении.
— Здоровый?
— Здоровый.
— Хорошо.
— Корнилов — в строю?
— В строю.
— Тарасов?
— Тарасов — у Дёмина в полку. Перевели его в декабре. Дёмин его попросил.
— Хорошо.
— Гаранин — в звании генерал-майор. Командир дивизии. Не моей — соседней, та же армия.
— Все живы.
— Все живы. Кроме Кулика, Безуглова и — может быть — Шукшина.
— Может быть.
Шукшин умер в ту же ночь.
Шмыгалёв пришёл к нам в наш барак в пять утра. Я не спал — лежал, ждал. Огурцов спал, но проснулся, когда вошёл Шмыгалёв.
— Ларин.
— Знаю.
— Без слов.
— Без слов.
Шмыгалёв сел на край моей койки.
— В три ночи.
— Знаю — кризис всегда между двумя и четырьмя.
— Это — обычно?
— Обычно.
— Я был у него.
— Сам?
— Сам. Не отходил с вечера.
— Хорошо, что был.
— Он — в последний час — был в сознании.
— Что сказал?
Шмыгалёв подумал.
— Сказал — «передайте Ларину, что в записной книжке — двести девятнадцать имён».
Я смотрел на него.
— Это — последние слова Шукшина?
— Не последние. Последние — он сказал жене в голове, кажется. Беззвучно. Губы шевелились, но звука не было.
— А — «передайте Ларину» — было звуком?
— Было звуком.
Я кивнул.
— Тогда — это последняя его служебная фраза.
— Видимо.
Шмыгалёв снял с пальца своего обручальное кольцо. Не своё — Шукшина. Видимо, передавали из руки в руку перед отправкой жене.
— Ларин. Жене Шукшина — лично сообщишь?
— Лично. У меня будет — повод в Москву в этом году.
— Какой?
— Не знаю ещё. Но — будет.
— Хорошо. Это — кольцо. Потом ей передашь.
Я взял кольцо. Положил в нагрудный карман — рядом с уже своей записной книжкой.
— Шмыгалёв.
— Да.
— Я завтра увезу записную книжку Шукшина.
— Возьми.
— И — про похороны — когда?
— Послезавтра. Здесь же, рядом, на сельском кладбище.
— Я буду.
— Хорошо.
На похоронах было — около тридцати человек.
Шмыгалёв, его новый начальник штаба — полковник Силантьев, который недавно занял место Шукшина (я его впервые увидел; молодой, в звании год), несколько комполка. Я — с Огурцовым. Дёмин — приехал из своей дивизии (он сумел вырваться через своё командование, это была — четырёх часов в одну сторону). Тарасов — приехал с Дёминым.
Когда я увидел Дёмина — мы обнялись. Не как Бережной в июне — а как два старых друга, видевших друг друга через много дорог.
— Дёмин.
— Серёж.
— Спасибо, что доехал.
— Не за что.
— Полковник.
— Полковник. С декабря.
— Знаю.
Тарасов стоял рядом — тоже в полковничьих погонах, я не сразу заметил.
— Тарасов.
— Подполковник.
— Полковник. С января.
— Сегодня — впервые узнал.
— Я не телеграфировал. Не хотел отвлекать.
— Хорошо. Поздравляю.
— Спасибо.
— Не за что.
Я смотрел на двоих своих — теперь оба полковники, оба командиры полков. С июня сорок первого Дёмин — рядовой, потом сержант. С июля сорок второго Тарасов — лейтенант, ранили под Петрово, дальше — рос. Сейчас — оба на одном уровне со мной по званию.
Это было — то, ради чего я выбрал поле в Москве в апреле сорок третьего.
Они стояли — рядом. И — это было — главное.
Похороны — короткие, по-фронтовому. Гроб опустили в землю. Сельский батюшка — старичок, выживший немецкую оккупацию, — прочитал краткое отпевание. Шмыгалёв сказал три фразы:
— Полковник Шукшин Иван Васильевич. Сорок шесть лет. С нами с финской. Спасибо тебе за всё.
Все молчали. Потом — троекратный залп из автоматов. Дань уважения.
Я подошёл к могиле. Положил горсть земли. Закрыл глаза на секунду.
Внутри сказал — себе:
«Шукшин. Тридцатый ближний. Завожу новую страницу для тебя — твоя и моя тетрадь, начиная отсюда. Прости, что не успел больше. Ты дал — много. Спасибо.»
Открыл глаза. Отошёл.