Огурцов был — рядом. Положил руку мне на плечо. На секунду. Потом — снял.
— Сёма.
— Я.
— Тридцатый.
— Тридцатый.
Дёмин подошёл с другой стороны.
— Серёж.
— Дёмин.
— Ты — выглядишь — усталым.
— Знаю.
— Не сильно — но видно.
— У меня сейчас — другая работа. Меньше физически, но — голова.
— Знаю. По телеграммам.
— Ты получаешь мои телеграммы?
— Иногда. Я — Шмыгалёву пишу про тебя, иногда. Он отвечает.
— Не знал.
— Я не докладывал. Просто — мы держим связь.
Я кивнул.
— Дёмин.
— Да.
— Ты — в первой линии?
— В первой. Полк моего фронта — на острие.
— Береги себя.
— Берегу.
— Не «берегу» — серьёзно.
— Я серьёзно.
— Хорошо.
Помолчали. Дёмин — посмотрел на Тарасова.
— Тарасов.
— Да.
— Скажи Ларину — то, о чём мы говорили в машине.
Тарасов помолчал.
— Серёж.
— Да.
— Мы с Дёминым — рассчитываем на тебя — после войны.
— В каком смысле?
— В том, что — после войны мы трое — соберёмся. У кого-нибудь. У тебя или у Дёмина или у меня. Куда позовут.
Я смотрел на них.
— Тарасов.
— Да.
— Я — пока не знаю, что я буду делать после войны.
— Я знаю. Ты не знаешь. Но — мы — будем тебе писать. И ждать.
— Я тоже буду.
— Тогда — договорились.
— Договорились.
Дёмин кивнул. Тарасов кивнул.
Мы стояли — трое, у могилы Шукшина. Огурцов — рядом, чуть в стороне, как всегда.
— Серёж.
— Да.
— Тогда — мы поедем.
— Когда?
— Сейчас. У меня — обратно четыре часа на машине. И — операция через неделю.
— Какая операция?
— Не могу — служебно. Скоро узнаешь.
— Знаю — что не можешь.
— Серёж.
— Да.
— До встречи.
— До встречи.
Мы обнялись — все трое. И — Огурцов рядом. Я пригласил его жестом. Огурцов — подошёл. Обнялись вчетвером, кратко.
— Дёмин.
— Да.
— Ты — Огурцову — попрощайся.
Дёмин обнял Огурцова отдельно.
— Сёма.
— Дёмин.
— Береги себя.
— Берегу. И тебя — берегу через ему. Серёжа держит тебя в голове постоянно.
— Знаю.
— И — Тарасова.
— Знаю.
— Тогда — счастливо.
— Счастливо.
Они уехали. Машина — старая полуторка, прыгающая по грязи. Я смотрел вслед.
— Сёма.
— Да.
— Они оба — в первой линии.
— Знаю.
— Это — может быть.
— Может быть.
— Я не спрашиваю — что будет.
— Не спрашивай.
— Не буду.
Из Шмыгалёвской дивизии мы выехали днём.
В машине — я молчал. Огурцов — тоже. Игнатов — за рулём, как всегда.
К вечеру мы выехали на главную дорогу. До Дарницы — ещё пять часов. Дорога — расквашенная, но проезжая. Игнатов вёл осторожно — не торопил.
— Серёж.
— Да.
— Я открою.
— Что?
Огурцов достал из вещмешка записную книжку Шукшина. Маленькая, в коленкоре. Раскрыл.
— Двести девятнадцать имён.
— Шукшин не врал.
— Не врал.
— Прочти — последние.
Огурцов прочитал. Последняя запись — десятое марта сорок четвёртого, через пару дней после того, как Шукшин лёг. Это был — обычный рядовой из неизвестного мне батальона. Рядом — пометка «при освобождении Умани».
— Сёма.
— Да.
— Шукшин — до последнего записывал.
— До последнего.
— Это — наш стиль.
— Наш стиль.
— Это, видимо, — я научил Шукшина.
— Не научил. Он — сам пришёл.
— Откуда знаешь?
— Видел в декабре сорок второго. Когда он у тебя в кабинете в Бекетовке листал тетрадь. Я тогда подумал — он не из тех, кто впервые видит. Он — узнавал.
Я кивнул.
— Тогда — мы оба пришли к этому, не зная — друг друга.
— Это — и есть метод.
— Это и есть метод.
Огурцов закрыл книжку. Положил мне в нагрудный карман — рядом с обручальным кольцом Шукшина.
— Серёж.
— Да.
— Сегодня — много за один день.
— Много.
— Знаешь — что главное?
— Что?
— Главное — что Шукшин — спокойно ушёл. У него — было всё.
— Что — всё?
— Жена в Москве. Близкий командир рядом — Шмыгалёв. Тетрадь — двести девятнадцать имён. И — тот, кому он мог передать тетрадь. Это — ты.
— Это — много.
— Это — всё.
— Это всё.
Я смотрел в окно. Дорога — серая, мокрая. По обочинам — поля, всё под чёрной грязью, в которой уже пробивалась трава. Март переходил в апрель.
— Сёма.
— Да.
— Я в Кубышево — когда позовёшь — приеду.
— Знаю.
— У меня в голове — твой адрес.
— Я не давал тебе адрес.