— У Зыкина есть. Я попрошу.
— Хорошо.
Огурцов помолчал.
— Серёж.
— Да.
— Я тебе — что-то скажу.
— Слушаю.
— Мы — в этой работе — стали как братья. Я в Кубышево — это сказал в декабре, после Большой Луки. Сейчас — повторяю. Для подтверждения.
— Сёма.
— Я.
— Я не повторял с декабря.
— Знаю.
— Подтверждаю.
— Хорошо.
Помолчали.
— Сёма.
— Да.
— Шмыгалёв — может не пережить войну.
— Почему?
— Я видел — он постарел сильно. И — Шукшин был ему — близкий. После Шукшина — будет тяжелее.
— Шмыгалёв — крепкий.
— Все крепкие — пока есть, на ком опираться. Когда — главная опора уходит, и крепкий ломается.
— Это — твоя мысль или общая?
— Общая. Из той жизни.
— Понятно.
Игнатов слышал, но молчал — он давно знал, когда я говорю с Огурцовым — он не присутствует. Это была его — деликатность.
— Серёж.
— Да.
— Если Шмыгалёв сломается — что — будем делать?
— Не знаю. Может — поедем к нему.
— Хорошо.
К Конева мы прибыли поздно ночью.
Я не сразу пошёл в штаб — было поздно. Зашёл в наш барак. Огурцов лёг сразу — он был — выжат. Я тоже лёг.
Утром — пошёл к Коневу.
— Конев.
— Ларин.
— Шукшин — умер.
— Знаю.
— Откуда?
— Шмыгалёв телеграфировал. Я получил вечером.
— Понятно.
— Ваше состояние?
— Рабочее.
— Уверены?
— Уверен.
Конев смотрел.
— Ларин.
— Да.
— Я бы — отпустил вас на неделю. Если нужно.
— Не нужно.
— Уверены?
— Уверен. Работа — отвлекает.
— Это — правда. Я тоже так — после первой смерти близкого.
Я кивнул.
— Конев.
— Да.
— Шукшин в декабре сорок второго — сказал мне одну вещь, которую я запомнил.
— Какую?
— «Спасибо, что вы их помните. Это редко.»
— Хорошо сказано.
— Шукшин был — внимательный человек.
— Знаю.
Конев помолчал.
— Ларин.
— Да.
— Что у вас — следующее?
Я думал.
— Конев. Я бы — съездил к Иваньковскому. Перед нашим следующим ударом.
— Зачем?
— У Иваньковского — сейчас тяжело. Он на участке, где Манштейн пытался деблокировать в феврале. Там — потерь больше всего в фронте. Я ему — нужен.
— Это — личное «нужен» или служебное?
— Личное.
— Тогда — езжайте.
— Спасибо.
— Не за что.
К Иваньковскому мы приехали через два дня.
Иваньковский встретил у штаба. Постарел — как Шмыгалёв. Только Шмыгалёв постарел медленно, а Иваньковский — за полгода резко.
— Серёжа.
— Иваньковский.
— Я слышал — Шукшин.
— Шукшин.
— Я знал его — мало. Один раз встречались — в Бекетовке.
— Помню.
— Достойный был.
— Достойный.
Помолчали.
— Серёжа. У меня — тяжёлое.
— Знаю.
— У меня в дивизии — за февраль потеряли четыре с половиной тысячи. Это — почти треть.
— Знаю.
— Я устал.
— Знаю.
— Я не умею — больше учиться у тебя. Не потому, что — не доверяю. А потому, что — голова уже не вмещает.
Я смотрел на него.
— Иваньковский.
— Да.
— Я к тебе — не учить приехал.
— А зачем?
— Постоять рядом.
Он смотрел.
— Это — много.
— Это и нужно.
Мы пошли в его штабную избу. Иваньковский — налил мне чая. Себе — водки. Это было — у него ново. Я знал — Иваньковский раньше пил мало.
— Иваньковский.
— Да.
— Сколько ты пьёшь?
— Один стакан в день. Не больше.
— И — когда?
— Вечером. После сводок.
— Это — началось — когда?
— Январь. После одного штурма деревни, где мы потеряли сто двадцать за час.
— Иваньковский.
— Да.
— Это — путь, который ничем хорошим не кончается.
— Знаю.
— Тогда — почему?
— Потому что без — не сплю.
— А с — спишь?
— Сплю.
— Это — не сон. Это — отключение.
— Знаю.
Я смотрел в чашку с чаем.
— Иваньковский.
— Да.
— Я тебе скажу одну вещь. Не как командующий командующему, а как тот, кто видел много.
— Слушаю.
— Я в Кострики в октябре — видел дом, в котором всех увели. На крыльце был детский ботинок. Один. Это — было — поворот в моей голове. Я тебе тогда не сказал, что и Огурцов плакал. Огурцов — за всю войну. В тот день.
Иваньковский смотрел.
— И?
— И — если ты — пьёшь, чтобы не видеть Кострики свои — это не сработает. Они — никуда не денутся. Они — внутри.
— Я знаю.
— Тогда — может, попробуем — другое.
— Что — другое?
— Записать их. По именам.