— Без. Он сказал одну фразу.
— Какую?
— «Если бы ко мне приехал такой, я бы тоже это сделал».
Я смотрел на Зыкина.
— Это он про себя.
— Видимо.
— У Конева погиб кто-то близкий?
— Сын. В сорок втором. Я не должен был говорить, но раз пошёл такой разговор.
Я молчал.
— Зыкин.
— Да.
— Спасибо.
— Не за что.
— Я не знал.
— Никто не знает. Конев не показывает.
Я кивнул. Вышел.
В коридоре думал. Конев со мной год работал, и я ни разу не заметил. У него не было ничего в лице, в голосе, в манерах, что выдавало бы. Он был просто командующий фронтом, ровный, точный, без эмоций. А внутри у него был сын в сорок втором, и он его помнил, и понимал, что значит «попасть в чью-то деревню к матери».
Это меняло Конева для меня. Не в смысле уважения. В смысле понимания, кто стоит во главе фронта. Человек, который тоже что-то прятал.
Я нашёл Огурцова в нашем бараке. Он чистил сапоги.
— Сёма.
— Я.
— На следующей неделе едем.
— Куда?
— Деревня Кравцово, Курская область. К матери Серкова.
Огурцов поставил сапог.
— Серков Алексей Иванович, рядовой, погиб семнадцатого октября сорок третьего, под Кременчугом.
— Помнишь?
— Конечно. Я тебе диктовал, когда ты записывал. Молодой был, девятнадцать лет.
— Я был на похоронах.
— Я тоже. Серков лежал у дороги, мы шли мимо. Ты остановился, записал.
— Ты помнишь больше моего.
— У меня цепкая память. Деревенская.
Я сел напротив.
— Сёма. Зачем еду — понимаешь?
— Понимаю.
— Объясни мне, чтобы я понимал.
Огурцов помолчал.
— Серёж. Ты ведёшь тетрадь два с половиной года. Имена в ней лежат, никто их не видит, кроме тебя и меня. А у каждого имени где-то есть мать или отец, или жена, или дети. Они получили похоронку, в которой написано «пал смертью храбрых», и больше ничего. Ни как, ни где, ни рядом ли был кто-то знакомый.
— И?
— И ты можешь к одной приехать. Сказать, как было. Это много.
— Только к одной из четырёхсот.
— Одна из четырёхсот лучше, чем ноль. Шукшин сказал то же словами другими.
Я кивнул.
— Сёма.
— Я.
— Со мной поедешь?
— Со мной.
— Я не как приказ.
— Я и не как подчинённый.
Выехали третьего апреля.
Это был уже не март, как я планировал, а апрель. Конев попросил остаться ещё на четыре дня по операции. Я остался.
Игнатов вёл. Огурцов сидел рядом со мной. Дорога шла на восток, через освобождённую Украину, через Сумскую область, в Курскую. Через те места, где год назад шли бои за выход к Курской дуге, в которых Серков, видимо, был жив.
Я смотрел в окно. Дорога была обычная, для апреля сорок четвёртого. Чёрная земля, кое-где зелень пробивалась. Деревни проезжали разные. Одни целые, одни обгоревшие, одни ещё стоящие, но с заметно меньшим числом жителей. Жителей считал я по дыму из труб. По дыму всегда было видно, как живёт село.
К вечеру первого дня дошли до Сумской области. Заночевали в селе Бутурлино у крестьянки, к которой нас определил по разнарядке местный начальник тыла. Хозяйка была старуха лет семидесяти, муж умер до войны, сын был в армии где-то под Кёнигсбергом, дочь жила в соседнем селе.
Огурцов с хозяйкой разговорился сразу. Они говорили час, пока я разбирал бумаги в углу. Я слышал краем уха про корову, про сено, про то, как немцы стояли в её избе шесть месяцев и старший лейтенант был неплохой, но младший лейтенант был плохой. Про то, как старший лейтенант просил у неё молоко за деньги, а младший просто брал.
Огурцов слушал, кивал. Иногда задавал вопрос, чтобы хозяйка продолжила.
Когда мы легли, я сказал:
— Сёма.
— Я.
— Ты её разговорил.
— Она сама разговорилась. У неё давно никто не слушал.
— Это твой талант.
— Это не талант. Это деревенское.
— Ты три года в армии, и оно у тебя осталось.
— Не уходит. Это, видимо, навсегда.
— Хорошо.
— Серёж.
— Да.
— Завтра доедем за день, если дорога не подведёт.
— Если не подведёт.
— Подведёт. Тут грязь хуже наших.
— Тогда заночуем где-то посередине.
— Заночуем.
Подвело. К Кравцово мы доехали только к вечеру второго дня.
Деревня была обычная для Курской области. Дворов пятьдесят, выстроены в одну длинную улицу вдоль балки, с прудом в нижней части. Половина изб целые, половина с разной степенью повреждения. Курская дуга прошла рядом, но не через саму Кравцово. Серков, видимо, ушёл из этой деревни ещё до Курска, в сорок втором или раньше.
Игнатов остановился у первой избы. Я вышел спросить.