— Я просто хочу сказать. Я думала, что Алексея забудут. Что от него останется только похоронка в сундуке. А оказывается, у вас в тетради. Это много.
— Это нормально.
— Это много.
Я кивнул.
— Анна Тимофеевна.
— Да.
— Если хотите, я ещё одну вещь сделаю.
— Какую?
— Опишу вам подробнее, как могила выглядит. И где она. Чтобы вы знали место.
— А я смогу туда поехать?
— Сейчас не сможете. Война идёт. После войны, если жива будете, сможете.
— Я доживу.
— Я не сомневаюсь.
Она посмотрела на меня.
— Спасибо, подполковник.
— Не за что.
Помолчала, потом сказала:
— Подполковник.
— Да.
— Я вам про Алексея расскажу. Если можно.
— Можно.
Она встала, пошла к сундуку. Достала свёрток в платке. Развернула. Внутри были вещи. Старая школьная тетрадь, две фотографии, лента от шапки.
— Это его.
— Можно посмотреть?
— Можно.
Я взял тетрадь. Открыл. Это была школьная тетрадь по арифметике, шестой класс. Аккуратные ряды цифр, исписанные карандашом, с пометками учителя красными чернилами. Почерк был мелкий, ровный.
— Алексей хорошо учился.
— Хорошо. Учитель его хвалил. Говорил, в институт поступит, если война не помешает.
— На кого хотел учиться.
— Не знал ещё. Думал, на инженера. Любил книжки про машины.
Я закрыл тетрадь, отдал. Она положила её обратно в свёрток.
— Подполковник.
— Да.
— Я хочу одно знать.
— Слушаю.
— У него в шинели что было.
Я подумал.
— Сейчас уже не помню точно. Что обычно у солдата. Письма из дома, фотография, кисет, нож. Может, ещё что.
— Письма мои дошли.
— До октября сорок третьего, видимо, успели дойти.
— Значит, прочёл.
— Прочёл.
Она кивнула, перевязала свёрток платком. Сел в сундук.
— Спасибо.
— Не за что.
Она помолчала.
— Подполковник. Старшина.
Огурцов поднял глаза.
— Так точно.
— Вы оба женатые?
— Я не женат, — сказал я.
— Я тоже не женат, — сказал Огурцов.
— Почему?
— Не успел.
— Я тоже не успел.
Анна Тимофеевна кивнула.
— Тогда после войны жены́тесь.
— Если получится.
— Получится. Главное войну пройти.
— Главное войну пройти.
Помолчали.
— Подполковник.
— Да.
— Скажу одно. Может, не моё дело, но скажу.
— Скажите.
— У вас лицо как у моего отца было. У него такое же было после первой войны. Не уставшее. Не от работы уставшее. От жизни уставшее.
Я смотрел на неё.
— Анна Тимофеевна.
— Да.
— Это правда.
— Я знаю.
— А ваш отец дожил?
— Дожил до тридцать восьмого года. Умер от лёгких. На германской газом надышался.
— Это много.
— Много. А мать моя умерла рано, в двадцать пятом. От голода тогдашнего. Я с отцом пятнадцать лет жила, до сорока.
— И — что отец говорил?
— Отец немного говорил. Молчал больше. После германской привык молчать.
— Так бывает.
— Так бывает.
Она смотрела на меня внимательно.
— Подполковник.
— Да.
— Вы тоже будете много молчать после войны.
— Видимо, да.
— Это нормально. Я бы вашей жене сказала, если бы была, чтобы не пугалась.
— Скажу сам, если будет жена.
— Скажите.
Огурцов из своего угла:
— Анна Тимофеевна.
— Да.
— Скажу за себя одно.
— Слушаю.
— Я буду рядом с подполковником после войны. Я ему пообещал.
— Это хорошо. Тогда не пропадёт.
— Не пропадёт.
— Старшина.
— Так точно.
— У вас тоже лицо.
— Знаю.
— У вас другое. У вас не от войны.
— А от чего?
— От того, что вы много видите и мало говорите. Это от природы такое.
— Это правда.
— Я угадала?
— Угадали.
Она кивнула. Посмотрела в окно. На дворе уже темнело.
— Поздно. Скоро спать.
— Скоро спать.
Я сидел, смотрел на эту маленькую женщину в платке, и думал, что она увидела во мне больше, чем многие за два с половиной года войны. Она видела не звание, не должность, не легенду. Видела человека, у которого лицо как у её отца после Первой мировой. Это было самое точное наблюдение, которое мне когда-либо делали о моём состоянии.
И Огурцов тоже был угадан. Не до конца, но в основном.
Анна Тимофеевна была из тех тихих людей в деревнях, которые видели сильно глубже, чем думали о себе сами. У них в избе не было ничего, кроме иконы и фотографии сына, и они угадывали лица проезжих военных как опытные читатели. Это была русская деревенская сила, которую я в той жизни знал по рассказам деда. Сейчас увидел в живую.