— Анна Тимофеевна.
— Да.
— Спасибо за разговор.
— Не за что.
— И за то, что приняли.
— Не за что. Это моё.
— Хорошо.
Я писал ей описание долго.
На листе бумаги, которую достал из планшета. Кравцово, Курская область, Анне Тимофеевне Серковой. Описание могилы её сына: где деревня, как до неё доехать с шоссе, где кладбище, в каком углу могила, кто рядом похоронен из своих. Я добавил, что командир взвода был старший сержант Ходырев и что после войны при возможности он может подтвердить место (Ходырев был жив на момент моего последнего контакта с дивизией, но воевал дальше, и я не мог гарантировать, что он будет жив после войны; этого я ей не написал).
Подписался. Поставил дату. Отдал.
Анна Тимофеевна сложила лист, положила в фотоальбом, который достала из сундука. В альбоме было мало фотографий, две или три. Видимо, она его держала больше для документов, чем для снимков.
— Подполковник.
— Да.
— У меня к вам последняя просьба.
— Слушаю.
— Заночуете у меня.
Я посмотрел на Огурцова. Огурцов чуть кивнул.
— Заночуем.
— Хорошо. Я постелю.
Ночь была тихая.
Она постелила нам в горнице на половиках, сама ушла в боковую комнату. Огурцов лёг сразу. Я лежал, смотрел в потолок.
Думал.
В голове было простое. Я приехал к одной матери одного из четырёхсот. Я не могу так ездить ко всем. Это физически невозможно. Это значит, что у меня в тетради останутся триста девяносто девять, к которым я не доеду.
Но Анна Тимофеевна сказала «это много». И она была права. Не математикой, а другим. Тем, что одна мать может узнать, как погиб её сын, и это для одной матери много, даже если для статистики мало.
Это меняло мой счёт.
Раньше я думал арифметически. Двадцать восемь ближних, четыреста общих. Это была статистика.
Сейчас понимал, что счёт другого порядка. У каждого имени в тетради есть Анна Тимофеевна. Не у каждой Анна, у кого-то отец, у кого-то жена, у кого-то ребёнок. Но у каждого есть. И мой счёт это не четыреста имён, а четыреста семей.
Это была другая величина.
Огурцов рядом дышал ровно. Спал.
Я повернулся набок, закрыл глаза.
Засыпал, думая, что если бы я мог ездить к каждому, я бы ездил. Но не могу. Тогда хотя бы к нескольким. Сколько успею до конца войны.
К концу засыпания подумал ещё одно. Конев сказал «если бы ко мне приехал такой, я бы тоже сделал». Это значит, к Коневу сын никто не привёз. Сын его погиб где-то, и Конев ничего о месте не знает, или знает мало. Если бы я мог, я бы съездил для Конева куда-нибудь. Но я не знал, куда.
Спросить у Зыкина. Зыкин расскажет.
Это была последняя мысль перед сном.
Утром Анна Тимофеевна нас накормила.
Просто. Картошка, хлеб, молоко. Сало она нарезала тонко, экономно. Я понял, что хлеба у неё немного и сало последнее. Заплатить я не мог, военным не положено брать с населения, но и не платить мне не хотелось.
Я оставил на столе кусок мыла из своего запаса. Хорошее мыло, военное, которое в деревне после войны ещё долго будет редкостью. Я положил его так, что она увидит, когда мы уедем.
Мы сели в машину. Анна Тимофеевна вышла проводить.
— Подполковник.
— Да.
— Возвращайтесь живой.
— Постараюсь.
— Старшина.
— Так точно, Анна Тимофеевна.
— И вы.
— И я.
— До свидания.
— До свидания.
Игнатов завёл машину. Мы тронулись.
В зеркало заднего вида я увидел, как она стояла у калитки. Не махала. Просто стояла и смотрела вслед, пока мы не скрылись за поворотом.
— Сёма.
— Я.
— Она крепкая.
— Деревенские все крепкие.
— Не все.
— Эти крепкие. Те, что выжили.
— Точно.
Огурцов смотрел в окно.
— Серёж.
— Да.
— Если бы я сейчас не сидел рядом с тобой, а ты приехал ко мне в Кубышево, ты говорил бы с моей матерью так же.
— Так же.
— И моя мать сказала бы «это много».
— Возможно.
— Точно. Они все одинаковые в этом.
— Знаю.
— Сёма.
— Я.
— Ты не сидел бы дома, ты был бы рядом со мной всё равно.
— Это бы зависело.
— От чего?
— Если бы я был жив, я бы был с тобой. Если бы меня не было, я бы тебя ждал в Кубышево.
— То есть в любом случае мы вместе.
— В любом случае.
Я кивнул.
Обратно ехали два дня.
В Дарницу прибыли вечером седьмого апреля. Конев сразу меня вызвал.
— Подполковник.
— Так точно.
— Съездили?
— Съездил.
— Как?
Я думал.
— Конев. Это была короткая встреча. Час разговора, чай, ночь. На утро уехал.