— И?
— И она сказала «это много».
Конев кивнул.
— Знаю.
— Знаете?
— Я в сорок втором ездил к матери моего адъютанта. Тот погиб у меня на глазах под Ржевом. Я ездил к его матери в Калугу. То же самое.
Я смотрел на него.
— Конев.
— Да.
— Я не знал, что вы тоже.
— Никто не знает.
— Зыкин сказал мне про сына.
Конев замолчал. Потом кивнул.
— Зыкин знает. Он со мной с сорок второго.
— Если хотите, я могу съездить к могиле сына. После войны.
— Я не знаю, где могила. Полевая, под Сталинградом. Скорее всего, общая.
— Если найду место, скажу.
— Если найдёте, скажете.
— Договорились.
Конев помолчал.
— Подполковник.
— Да.
— Я бы вас обнял, но мы оба не любители.
— Я знаю.
— Тогда просто кивну.
— Кивните.
Он кивнул. Один раз, коротко.
Я кивнул в ответ.
Вышел.
В нашем бараке Огурцов уже сидел у печки.
Я лёг на свою койку. Лежал.
— Серёж.
— Я.
— О чём думаешь.
— О том, что Конев сказал.
— Что сказал.
— Он адъютанта своего хоронил у Ржева в сорок втором. Ездил к матери.
— Конев тоже из нас.
— Конев тоже из нас.
— Я знал.
— Откуда?
— Я смотрел, как он смотрит. У него глаза не равнодушного.
— Я не замечал.
— Я замечал.
— Сёма.
— Я.
— У тебя такой талант не уйдёт после войны.
— Не уйдёт.
— Хорошо.
Помолчали.
Я лежал, думал. В тетради у меня появилась запись на полях странички Серкова. Карандашом, мелко, чтобы не мешало основной записи. «Заехал к матери. Анна Тимофеевна. 5 апреля 1944, деревня Кравцово.»
Это была первая такая пометка в тетради. До этого только имена.
Сейчас появился первый адрес. Первое лицо за именем.
Это было начало другой работы. Не вместо тетради, а параллельно. К некоторым именам я смогу доехать, к большинству не смогу. Но к некоторым смогу. Это лучше, чем ни к кому.
— Сёма.
— Я.
— Я хочу к ещё нескольким съездить. До конца войны.
— Знаю.
— Откуда?
— Видел тебя сегодня в избе. Это в тебе уже включилось.
— Скольких успеешь?
— Сколько успеем. Десять. Может, двадцать. Не больше.
— Лучше двадцать, чем ноль.
— Лучше.
Я закрыл глаза.
Засыпал, думая, что у меня теперь два дела. Первое, что было всю войну — записывать имена. Второе, новое — ездить к семьям к некоторым из этих имён. Это, может, не работа подполковника. Но это моя работа.
Конев одобрил без слов. Этого было достаточно.
Через два дня пришло известие.
Дёмин ранен. Тяжело.
Я ещё не знал подробностей. Знал только дату и факт.
Огурцов узнал одновременно со мной, по своей линии через Зыкина.
— Серёж.
— Знаю.
— Тяжело.
— Знаю.
— Едем.
— Едем. Завтра.
— Хорошо.
Я лежал на койке, не вставал. Думал.
Дёмин. Полковник, командир полка. Тридцать четыре года. Семь ранений до сегодняшнего, все лёгкие. Восьмое тяжёлое. Я не знал, насколько тяжёлое.
В голове было сжато. Я не хотел думать, пока не знаю подробностей. Но мысль повторялась сама. После Кулика и Безуглова. После Шукшина.
Огурцов молчал. Он понимал, что слова сейчас не нужны.
Это был апрель сорок четвёртого. До Берлина оставалось тринадцать месяцев.
Дёмин лежал в санбате где-то на западе. Я не знал даже, в каком санбате.
Завтра узнаем.
Глава 4
В каком санбате лежал Дёмин, я узнал утром.
Зыкин принёс мне записку. Полевой санбат сорок седьмой армии, село Олекса, Молдавия. Это был выход наших войск к Днестру, по плану апрельской операции на правом крыле фронта. Дёмин был там командиром полка в составе одной из дивизий.
Я прочитал запись. Огнестрельное в грудь и плечо, состояние тяжёлое, прогноз сдержанный.
Огурцов рядом, читал поверх моей руки.
— Серёж.
— Я знаю.
— Прогноз сдержанный.
— Знаю.
— Это значит, что выживет.
— Знаю. Не сразу. Но сегодняшняя сводка не говорит, что не выживет.
— Тогда едем.
— Едем.
Я взял у Зыкина пропуск, отписался Калюжному, что отбываю на трое суток. Калюжный кивнул, ничего не спросил. У него уже была привычка не спрашивать про мои отлучки. Конев меня отпускал, Калюжный это знал.
Игнатов завёл машину. Огурцов сел рядом со мной. Дорога была дальняя, к Молдавии шла по освобождённой Украине через Винницкую и Каменец-Подольскую области, около шестисот километров. С учётом дорог и пропусков на постах два с половиной дня.
Я смотрел в окно.
— Сёма.