— Я.
— Я хочу одно сказать.
— Слушаю.
— Если Дёмин не дотянет до моего приезда, я хочу быть рядом, когда сообщат жене.
— Жена у Дёмина в Москве.
— Я знаю. Если не дотянет, я еду в Москву.
— Поедешь.
— Конев отпустит.
— Конев отпустит.
— Не вернёмся к Коневу до начала мая, может быть.
— Может быть.
Огурцов помолчал.
— Серёж. У Дёмина детей нет?
— Нет. Они с Полиной поженились в тридцать восьмом, потом сразу армия. Не успели.
— Значит, только Полина.
— Только Полина.
— Это с одной стороны меньше горя, с другой стороны она одна.
— Она одна.
Я смотрел на проплывающие за окном поля. Апрельская Украина, чёрная земля, кое-где уже зеленело. Через полтора месяца тут будет хлеб.
— Сёма.
— Я.
— Я Дёмина с июля сорок первого помню.
— Я тоже.
— Он был сержант с двумя месяцами стажа.
— Я помню.
— Сейчас он полковник, командир полка.
— Я знаю.
— Это была наша работа.
— Это была.
Помолчали.
— Серёж.
— Да.
— Дёмин дотянет.
— Откуда знаешь.
— У меня предчувствие.
— Хорошее или плохое.
— Хорошее.
Я кивнул. Предчувствия Огурцова работали, как правило, в обе стороны. Когда он чувствовал хорошо, обычно выходило хорошо. Когда чувствовал плохо, тоже сходилось. Но он редко говорил предчувствия вслух. Если сказал, значит, проверял внутри.
В Олексу мы доехали к вечеру второго дня.
Село лежало на холме, над небольшой речкой, впадавшей в Днестр. Распутица здесь уже прошла, дороги были подсохшие. Санбат располагался в школе. У школы стояли несколько грузовиков, лошади, ходили санитары.
Я подошёл к дежурному в коридоре. Это был молодой военврач третьего ранга, лет двадцати восьми.
— Подполковник Ларин. Где полковник Дёмин.
— Палата номер три. На втором этаже. Состояние стабильное, в сознании.
— В сознании.
— Со вчерашнего утра.
— Я могу пройти.
— Можете.
Я пошёл. Огурцов за мной. На втором этаже был коридор с шестью дверями. Палата номер три у дальней стены. Я постучал.
— Войдите.
Палата была маленькая, на одного. Дёмин лежал на койке у окна. Гимнастёрка снята, грудь забинтована широко, левая рука зафиксирована. Лицо бледное, заросшее, под глазами тени. Но взгляд был ясный.
Он увидел меня, попытался приподняться.
— Лежи.
— Серёж.
— Лежи, Дёмин.
Я подошёл, сел на табурет рядом.
— Как ты.
— Терпимо.
— Серьёзно как.
Дёмин помолчал.
— Серёж. Я не вернусь в этот полк.
— Я понимаю.
— Грудь задело лёгкое. Подходящих движений у меня не будет долго. Командовать полком на марше с такой грудью не смогу.
— Знаю.
— Жукова я больше не догоню.
— Я не уверен, что это плохо.
— Может быть.
Он закрыл глаза. Открыл.
— Серёж.
— Я.
— Расскажи, как.
Я смотрел на него.
— Как ты получил.
Дёмин подумал.
— Полк форсировал Днестр у Атак. Это участок восточнее Сорок. Мы перешли реку в ночь на восемнадцатое апреля. Передовые батальоны закрепились на правом берегу к рассвету. Я перешёл утром, чтобы координировать на плацдарме.
— Дальше.
— На плацдарме был немецкий миномётный обстрел. Я стоял с командиром первого батальона, обсуждали закрепление. Мина легла в десяти шагах. Командира убило сразу. Меня осколками.
— Кто командир.
— Капитан Ноздрин. Молодой, лет двадцати семи. Из пополнения декабрьского.
— Долго был в полку.
— Четыре месяца.
— Запишу.
— Запиши.
Огурцов из угла, тихо.
— Сёма.
— Я.
— У тебя тетрадь.
— Со мной.
Я открыл тетрадь. Записал. Ноздрин, капитан, командир первого батальона, погиб восемнадцатого апреля сорок четвёртого, у Атак, на плацдарме.
Дёмин смотрел.
— Тетрадь толстая стала.
— Около пятисот.
— Шукшина имена переписаны.
— Переписаны.
— И ещё у тебя там Иваньковского.
— У меня сейчас сборная.
— Хорошо.
Помолчали.
— Дёмин.
— Я.
— Что говорят врачи.
— Говорят, в строй через четыре или пять месяцев. Возможно, шесть. К сентябрю или октябрю.
— Это нормально.
— Нормально, если выходит война к маю или к лету сорок пятого, как ты говоришь. Если затянется до сорок шестого, я ещё успею.
— Я не думаю, что затянется.
— Ты не думал. Ты знал.
Я думал.
Дёмин не первый раз меня так пробовал. Без давления — просто прокидывал слово и смотрел, как я реагирую.
— Дёмин.
— Я.
— Ты знаешь, что я не отвечу.