— Знаю.
Я пошёл к выходу. Огурцов ждал во дворе у машины.
— Ну?
— Двадцать третий корпус. Окулов.
— Корпус — это много.
— Это много.
— Справимся.
— Справимся.
Огурцов кивнул.
— Серёж.
— Да.
— Я вчера получил письмо.
— От кого?
— От сестры. Из Кубышево.
— Какая новость?
— Мать — в декабре померла.
Я смотрел на него.
— Сёма.
— Да.
— Когда узнал?
— Вчера, к вечеру. Не успел сказать.
— Сёма. Прости.
— Не за что.
— Я не знал, что у тебя мать — жива была.
— Жива была. Девяносто два года. Болела последний год. Сестра пишет — спокойно ушла, во сне.
— Это — хорошо.
— Это нормально, как говорил кто-то.
Я кивнул.
— Сёма. Будешь — что?
— Что — что?
— Хоронить — поздно. Что — будешь?
— Помолчать.
— Сейчас?
— Когда смогу. Сейчас — мы едем в корпус. Помолчу — после.
— Хорошо.
— Серёж.
— Да.
— Корова — пока жива. Сестра пишет — здоровая, отелилась прошлым летом, дочка тоже жива. Это сказала бы мать, если бы могла. Сестра — её слова передаёт.
— Это — хорошо.
— Это хорошо. Мать корову — растила.
— Я знаю.
Огурцов закурил.
— Серёж.
— Да.
— Я не плачу. Не думай, что я держусь. Я — не могу плакать. Не выходит.
— Сёма. Это — не значит, что не больно.
— Знаю. Просто — говорю.
— Знаю.
Мы стояли у машины. Шофёр — Игнатов, по-прежнему — сидел внутри, ждал. Курил тоже.
— Едем? — спросил я.
— Едем.
Сели.
Машина тронулась.
К Окулову мы прибыли к пяти вечера.
Корпусной штаб — в большом селе Пироговка, в школе. Окулов — крепкий пятидесятилетний генерал, кадровый, лысоватый. Принял меня без особых эмоций — деловито.
— Подполковник Ларин.
— Так точно.
— Слышал. Конев телефонировал.
— Понятно.
— У меня — три дивизии. Одна — нормальная, две — слабые. Координацию — действительно неважная. Я её знаю, но — за всем не успеваю.
— С чего начнём?
— Завтра — в нормальную. Шестьдесят восьмая стрелковая. Там — командир крепкий, посмотрите как образец. После — в слабые.
— Согласен.
— Где разместитесь?
— Где скажете.
— Школа большая. Две комнаты — ваши. Адъютант покажет.
Адъютант — молодой капитан с тёмными подглазьями — провёл нас в две комнаты на втором этаже. Бывшие классы. В одной — две койки, печь, стол. В другой — стол с двумя стульями. Это был — мой рабочий кабинет на ближайшие три недели.
Огурцов осмотрел.
— Серёж.
— Да.
— Лучше, чем некоторые.
— Лучше.
— Холодно?
— Чуть. Будем топить.
— Тогда — нормально.
Адъютант принёс нам ужин — кашу и чай. Поставил на стол. Сказал:
— Товарищ подполковник. Если что нужно — я в дежурной комнате до полуночи.
— Спасибо.
Он ушёл.
Мы ели молча. Огурцов — медленно. Думал о матери, я понимал. Не торопил.
После ужина — Огурцов лёг на свою койку. Не сразу заснул. Я слышал — он лежит, не дышит ровно. Не плачет, но не спит.
Я подошёл, сел на край его койки.
— Сёма.
— Да.
— Скажи.
— Что?
— То, что молчишь.
Огурцов долго молчал.
— Серёж.
— Да.
— Я её — не видел шесть лет.
— Понимаю.
— Шесть лет — это много.
— Много.
— Я ушёл в армию в тридцать восьмом. Срочка. Потом — финская, потом — короткий перерыв полгода, потом — эта война. Я к ней — не приехал ни разу.
— Не приехал — почему?
— Не получилось. И — не настоял.
— Сёма.
— Я думаю — не настоял, потому что — не хотел видеть, как она стареет. Я её помню — пятьдесят лет, крепкая. Если бы увидел девяностолетней — это была бы — другая мать. Я держал — в голове прежнюю.
— Это нормально.
— Это — трусость.
— Это — нормально.
Огурцов помолчал.
— Серёж.
— Да.
— Я тебя — попрошу одну вещь.
— Слушаю.
— Когда мы — закончим войну, я поеду домой. Один.
— Знаю.
— Я хочу — увидеть могилу. Один.
— Понимаю.
— Не для того, чтобы — не быть с тобой. А для того, чтобы — побыть с ней. Это разное.
— Сёма. Я не претендую.
— Я знаю. Просто говорю.
— Хорошо.
— И потом — ты приедешь.
— Приеду.
— Когда?
— Когда позовёшь.
— Тогда позову.
— Хорошо.
Огурцов закрыл глаза. Я ещё посидел минуту, потом — встал, пошёл на свою койку.
Слышал — он дышит ровнее.
Я лёг. Не сразу уснул.
Думал — за три года я не задумывался, что у Огурцова есть мать. Была — где-то. На уровне «есть деревня, в деревне — корова, корова кого-то ждёт». Сама мать — была невидима в этой схеме. Она для меня была — фон. Корова — деталь, мать — фон.