— Игнатов.
— Да.
— Я тебе как-то сказал спасибо, давно.
— Помню. Год назад.
— Год назад. Я хочу повторить.
— Не за что.
— И сказать ещё одно. Я тебе ничего не обещал на после войны.
— Я не жду обещаний.
— Я знаю. Я сам обещаю. Когда кончится война, если ты захочешь, мы свяжемся. Не как майор и шофёр, а как два человека.
Игнатов посмотрел на меня.
— Подполковник.
— Подполковник.
— Я об этом не думал.
— Подумай.
— Подумаю.
— Хорошо.
Он кивнул.
Мы пошли к избе хозяйки. Огурцов рядом.
— Серёж.
— Я.
— Ты сегодня сказал три раза «спасибо» разным людям.
— Я не считал.
— Я считал. Скоробогатову. Игнатову. И Дёмину косвенно.
— Это много.
— Это нормально. После Шукшина и Анны Тимофеевны ты стал чаще говорить спасибо.
— Это плохо.
— Это хорошо.
— Почему.
— Потому что значит, что ты замечаешь, что вокруг тебя стоят люди. Раньше тоже замечал, но не говорил. Сейчас говоришь.
Я думал.
— Сёма. Это потому, что я устал.
— Уставшие тоже хорошее.
— В смысле.
— Уставший человек теплее холодного. Сильно уставший начинает помнить, что вокруг свои. Раньше ты держался сам, не нуждался в спасибо. Сейчас нуждаешься.
— Это, видимо, правда.
— Это правда.
Мы дошли до избы. Хозяйка приняла нас без расспросов. Постелила в горнице на сундуке.
Утром я зашёл к Дёмину снова.
Он спал. Я постоял минуту у двери, не входил, потом тихо ушёл. Скоробогатов в коридоре сказал, что Дёмин ночью спал хорошо, что это хороший признак.
Я попросил Скоробогатова передать Дёмину записку.
«Не разбудил. Уехал. Полина в Москве предупреждена сегодня по моему телеграфу. Жди подробного письма от меня через неделю. Серёж.»
Скоробогатов кивнул, взял записку.
— Я передам в руки.
— Спасибо.
— Не за что.
Мы выехали обратно. Игнатов вёл. Огурцов рядом.
— Сёма.
— Я.
— Дёмин выйдет.
— Выйдет.
— Это первое тяжёлое ранение в нашем кругу, после которого человек выходит.
— Корнилов был тяжёлый.
— Корнилов был средне. Бегать перестал, но командует.
— Дёмин тоже будет средне. Грудь заживёт, плечо хуже, но командовать сможет.
— Если успеет до конца войны.
— Если не успеет, командование после войны.
— Это другое.
— Это другое.
Возвращались в Дарницу два дня. По дороге я думал.
Думал о цепочке, в которой стоял мой ближний круг. С июня сорок первого она шла. Огурцов, потом Дёмин, потом Зуев (мёртвый), потом постепенно остальные.
Сейчас в апреле сорок четвёртого посчитал.
Живые ближние: Огурцов рядом, Тарасов где-то на марше с Дёминым в одном фронте, Бережной командир корпуса, Иваньковский командир дивизии, Корнилов командир полка, Гаранин командир дивизии, Шмыгалёв командующий армией. Семь человек.
Дёмин из активных временно выпал, но живой. Это восемь.
Мёртвые ближние из тетради: Капустин, Рябов, Зуев, Кулик, Безуглов, Кудрявцев (если считать его, он был мой через час разговора), Шукшин. Семь. Плюс ещё около двадцати других, кто был ближе, чем «общий счёт», но менее центральный. Тарасов чуть не попал в этот список под Курском, но обошлось.
Всего тридцать ближних мёртвых и восемь живых.
Это было соотношение, которое я раньше не подсчитывал. Я держал в голове общий счёт, но не разделял на живых и мёртвых.
Восемь живых.
Я подумал, что моя задача на оставшийся год, помимо метода и дивизий и оперативной работы у Конева, теперь и эта. Удержать живых до конца. Не уверен, что получится, но это стало моей внутренней задачей. С момента, когда Дёмин вышел из активного боя живым.
— Сёма.
— Я.
— Я считал.
— Что.
— Живых и мёртвых из ближних.
— Сколько живых.
— Восемь, с Дёминым.
— Кого мне считать.
— Огурцов, Дёмин, Тарасов, Бережной, Иваньковский, Корнилов, Гаранин, Шмыгалёв.
— Восемь.
— Восемь.
— Это много.
— Это много.
— Это значит, что ты не один.
— Знаю.
— Часто забываешь.
— Знаю.
Огурцов помолчал.
— Серёж.
— Я.
— Ты сейчас выкатил длинный список. Это значит, что ты задумался о людях по-новому.
— Видимо, да.
— Это хорошо.
— Хорошо.
— Раньше ты считал имена в тетради. Сейчас считаешь живых вокруг.
— Это разное.
— Это разное.
Помолчали.
— Сёма.