— Я.
— Тебя в этот список я не включил, потому что ты не в нём.
— А в чём.
— В отдельном. Ты не «ближний». Ты «свой».
— Это разное.
— Это разное.
— Хорошо.
— Хорошо.
По пути в Дарницу я решил заехать к Иваньковскому.
Это было крюком километров в шестьдесят, но крюк я мог себе позволить. Иваньковский стоял на новом рубеже, западнее, у самой молдавской границы. Я не видел его с марта, когда мы вместе записывали имена.
Огурцов не возражал. Игнатов завернул.
Иваньковского я нашёл в его штабе, в селе с непроизносимым названием. Он встретил во дворе. Подтянутый, в чистой гимнастёрке, лицо ровное. Не такой, как в марте.
— Серёжа.
— Иваньковский.
— Что у тебя.
— Дёмин ранен. Тяжело, но выйдет. Я заехал по дороге обратно.
— Хорошо.
— Как ты.
Он посмотрел на меня.
— Не пью.
— Я вижу.
— Сплю плохо, но без водки.
— Это лучше.
— Лучше.
— Имена записываешь?
— У меня свой блокнот теперь. Я тебя в марте слушал, потом завёл.
— Сколько.
— Около ста двадцати.
— Это твои или общие.
— Только мои. Кого помню в лицо.
— Это правильно.
— Я и не подозревал, что сто двадцать.
— Когда начинаешь записывать, всегда оказывается больше, чем казалось в памяти.
— Точно.
Мы зашли в штабную избу. На столе карта операции, очередной этап. Иваньковский показал.
— Идём дальше на запад. К Дунаю.
— Понимаю.
— Серёж.
— Я.
— Скажи мне одно.
— Слушаю.
— Когда мы кончим.
— Я думаю, к лету или осени сорок пятого.
— Это год.
— Это год.
— А Берлин.
— Берлин примерно в это же время. Или весной сорок пятого.
— Не в мае сорок четвёртого.
— Не в мае.
Иваньковский кивнул. Не удивился.
— Ты раньше говорил «май сорок четвёртого». Я слышал.
— Я отпустил эту дату.
— Когда отпустил.
— Зимой. Постепенно.
— Это правильно.
— Знаю.
Помолчали.
— Иваньковский.
— Да.
— Я в марте у тебя три дня записывал. Сейчас один час. Это другой режим.
— Знаю.
— Тебе нужно?
— Иногда нужно. Сейчас нет. Сейчас сам справляюсь.
— Хорошо.
— Когда понадобится, телеграфирую.
— Телеграфируй.
Я смотрел на него. Иваньковский за месяц изменился. Не «выздоровел» — это слово не подходило. Просто встал на свою колею. Колея была тяжёлая, но он её держал.
— Иваньковский.
— Да.
— Я рад, что ты в порядке.
— Я рад, что ты заехал.
— Не за что.
Он улыбнулся коротко.
— Серёж. Ещё одно.
— Да.
— Я тебе кое-что покажу. Не сейчас, когда увидимся в следующий раз.
— Что.
— Не скажу. Это будет дольше после войны.
— Я подожду.
— Подожди.
Я не спросил больше. Иваньковский редко обещал «покажу потом», а если обещал, всегда показывал. Что это будет, я не знал, но узнаю.
Мы вышли. Иваньковский постоял у машины.
— Береги Дёмина.
— Буду.
— И себя.
— Постараюсь.
— До встречи.
— До встречи.
Мы тронулись.
— Сёма.
— Я.
— Иваньковский в порядке.
— В порядке.
— Это твой счёт удержанных?
— В моём счёте он живой.
— Это и важно.
— Это и важно.
В Дарницу мы прибыли двадцать пятого апреля.
Конев был в штабе. Я доложил по Дёмину коротко.
— Тяжёлое ранение в грудь и плечо. Через неделю переведут в Винницу, потом в Москву. Скоробогатов из санбата делает рекомендацию.
— Хорошо.
— Конев.
— Да.
— Я хочу одно попросить.
— Слушаю.
— Когда Дёмина будут переводить в Москву, если можно, по линии фронта проследить, что в хорошем госпитале.
— Я обеспечу.
— Спасибо.
— Не за что.
Конев помолчал.
— Ларин.
— Да.
— Дёмин с вами давно.
— С июля сорок первого.
— Это три года почти.
— Три года.
— Я понимаю.
Я кивнул.
— Конев.
— Да.
— Что в обстановке.
— Группа фронтов выходит на молдавскую границу. Дальше операционная пауза, перегруппировка. Готовимся к лету.
— К лету большое.
— К лету очень большое. Я в Москву еду на следующей неделе, на совещание у товарища Сталина по летним операциям.
— Понимаю.
— Вас оставляю с Калюжным. Ничего нового не будет, обычная штабная работа.
— Так точно.
— Десятого мая я вернусь, тогда продолжим.
— Так точно.
Я вышел.
В коридоре стояла моя жизнь следующего месяца. Тихая работа в штабе, пока Конев в Москве. Дёмин выздоравливает в Виннице. Полина получает мои письма. Тарасов где-то на марше. Бережной где-то на марше. Все остальные на своих местах.