— Восемь.
— Восемь.
— Из тридцати восьми всего.
— Это много мёртвых.
— Это много.
— И живых — тоже много.
— Тоже много.
— Хорошо.
Конев встал. Подошёл к окну, постоял.
— Подполковник.
— Да.
— Скажу одну вещь. Личную. Без свидетелей.
— Слушаю.
— Я с вами полтора года работал. Это много. У меня раньше из «моих личных» инструкторов было двое. Один умер ещё до войны, второй пропал в сорок втором. Вы третий.
Я молчал.
— Я не сентиментален, вы знаете. Но скажу — мне будет вас не хватать.
— Конев.
— Да.
— Я тоже без сентиментальности. Мне будет вас не хватать.
— Хорошо.
— И — я к вам ещё буду заезжать. По линии у Жукова. Не «гостем», а по делу. Жуков не возражает заездам командиров его фронта в южные фронты. Это нормальная практика.
— Я знаю. Заезжайте.
— Заеду.
— Хорошо.
Я козырнул. Пошёл к двери.
— Ларин.
Я остановился.
— Да.
— Огурцов с вами.
— Со мной.
— У Зыкина к нему просьба будет через час.
— Какая.
— Зыкин сам скажет.
— Хорошо.
Я вышел.
В коридоре стоял Зыкин у своего стола.
— Подполковник.
— Зыкин.
— Слышали.
— Слышал. С пятнадцатого мая к Жукову.
— Я знаю. Сам шифровку принимал.
— У вас просьба к Огурцову.
— Да.
— Какая.
— Хочу с ним проститься нормально.
Я смотрел на Зыкина.
— Зыкин.
— Да.
— Это серьёзная просьба.
— Серьёзная.
— Огурцов с вами полтора года через коридор.
— Это много.
— Это много.
— Я сегодня вечером скажу ему. Он зайдёт к вам.
— Хорошо.
— Зыкин.
— Да.
— Я тоже хочу.
— С кем.
— С вами.
Зыкин помолчал.
— Подполковник.
— Подполковник.
— У меня сегодня в семь вечера ужин в столовой. Один. Если придёте, поужинаем.
— Приду.
— Хорошо.
В семь вечера я пришёл в столовую.
Зыкин уже сидел, ждал. Перед ним каша, хлеб, чай. Передо мной поставили то же самое. Столовая была почти пустая — командующий уехал в Москву по дальним делам, штаб работал на пониженных оборотах.
— Зыкин.
— Подполковник.
— Я хочу сказать спасибо.
— За что.
— За всё, что вы делали полтора года. Не «как адъютант командующего», а лично.
— Я не делал ничего лично.
— Делали. Вы передавали в обе стороны то, что нельзя было передать по службе. Вы сказали Коневу про мать Огурцова. Вы сказали мне про сына Конева. Это не «работа адъютанта».
Зыкин помолчал.
— Подполковник.
— Да.
— Это была моя работа. Просто моя личная.
— Тогда — спасибо за личную работу.
— Не за что.
Мы ели некоторое время молча. Каша была неплохая — в штабе фронта кормили чище, чем в дивизиях.
— Зыкин.
— Да.
— Расскажите про себя.
— Что.
— Что захотите. Я о вас полтора года практически ничего не знал, кроме «семья в Пятинах под Калугой, целая».
— Это и есть основное.
— Я знаю. Но есть, наверное, остальное.
Зыкин подумал.
— Подполковник. Я был учитель.
— Учитель.
— До армии. В сельской школе, в Пятинах. Преподавал арифметику и русский. Шесть лет, с тридцать четвёртого по сороковой. Потом призвали, и я в учительство больше не вернулся.
— Не вернулись или не успели.
— Не успел. Может, не вернусь и после.
— Почему.
— Потому что после Конева — учительство кажется мелким. Я к этой работе привык, мне в ней удобно. После войны Конев меня к себе зовёт, говорит «возьму к себе ординарцем уже не в штабе, а в Москве, в Минобороны». Я пока не решил.
— Это серьёзное предложение.
— Серьёзное. Полковничье звание в перспективе. Это много для учителя из деревни.
— А вы хотите.
— Я не знаю.
Я кивнул.
— Зыкин.
— Да.
— Я тоже не знаю.
— Что не знаете.
— Что буду делать после войны. У меня Жуков в декабре сказал «после войны вернёмся». Сейчас вернулся раньше, но не про «после». Сейчас просто перевёл к себе.
— А когда «после»?
— Не знаю. Может, ещё раз спросит, может, нет.
— Подполковник.
— Да.
— Если спросит, что ответите.
— Не знаю.
— Это нормальный ответ.
— Это нормальный ответ.
Зыкин съел ещё пару ложек, потом сказал:
— Подполковник. Я скажу одну вещь.
— Слушаю.
— Я думал о вас много за эти полтора года. Думал, кто вы.
— И?
— И решил не думать.
— Почему.
— Потому что неважно. У вас работает то, что у вас работает. От кого оно у вас, от природы или от чего-то другого, не моё дело. Я этим решением освободил голову.