— Подполковник.
— У меня известие.
— Знаю. Уезжаете.
— Откуда знаешь.
— В штабе все слышали к утру.
— Сёма что-нибудь говорил?
— Сёма не говорил. Но я по нему понял ещё вчера.
— Как.
— Он стал прощаться с людьми. Старшина Кравцов вчера у него час сидел. Зыкин сегодня. Это значит, скоро уезжаете.
— Игнатов.
— Да.
— Калюжный тебя берёт в свой штат после отъезда Конева.
— Знаю.
— Когда узнал.
— Калюжный мне сказал час назад.
— Это хорошо.
— Хорошо.
— Я бы тебя взял к себе, но у Жукова свой шофёр будет.
— Знаю.
— Когда война кончится, найди меня.
— Где искать.
— Я не знаю где. Если в Москве — в Минобороны или в Академии. Если не в Москве — спроси у Дёмина в Москве, он будет знать.
— Хорошо.
— Игнатов.
— Да.
— Я тебя в тетради не пишу, потому что ты живой и я надеюсь, ты живым останешься.
— И я надеюсь.
— Если что — Калюжный знает, передаст.
— Знаю.
Я смотрел на Игнатова. Он стоял в фартуке поверх гимнастёрки, держал тряпку. Простое крестьянское лицо, серые глаза, привычка молчать. С июня сорок третьего рядом со мной, год без двух недель. Тысячи километров за рулём.
— Игнатов.
— Да.
— Спасибо.
— Не за что.
— Будем встречаться.
— Будем.
Я кивнул, пошёл.
Двенадцатого мая мы вылетели в Москву.
Не на машине, а самолётом — Конев распорядился за день до отъезда. У него были связи в авиации фронта. Самолёт был военно-транспортный, тесный, но быстрый. Огурцов летел в первый раз. Поначалу вцепился в скобку рукоятки, потом — постепенно — расслабился.
— Сёма.
— Я.
— Как.
— Не страшно. Просто непривычно.
— Это нормально.
— Я в первый раз — над землёй.
— Я знаю.
— Серёж.
— Я.
— Высоко.
— Высоко.
— А вниз — далеко.
— Далеко.
— Я смотрю и думаю. У моих в Кубышево всю жизнь — две версты от деревни до соседней. Я сейчас полтонны металла надо мной и под мной, лечу триста километров в час. Это — мир другой.
— Это мир другой.
— Я не привыкну к этому.
— Не нужно привыкать. Один раз слетал, и слетал.
— Один раз — точно.
— У Жукова летать ещё придётся.
— Тогда два раза.
— Может, и больше.
— Тогда не «не привыкну». Тогда «постепенно».
— Постепенно.
Я смотрел в иллюминатор. Внизу шли поля, перелески, реки. Украина в мае сорок четвёртого года, освобождённая, восстанавливающаяся. С высоты она выглядела ровной и чистой. Ничего не показывало, что здесь два года назад была война.
Я подумал — это мой третий полёт в этой жизни. Первый — на тот свет от трухлявого столба в Раменском. Второй — обратно в красноармейца Ларина в теплушку под Брест. Третий — сейчас, на «Дугласе» в Москву.
Тот столб был летом сорок третьего по моей внутренней мерке. А по этому миру — четырнадцать месяцев. Скоро будет три года. Три года я в этой жизни.
Это уже не вторая, не пересадка. Это уже жизнь.
В Москве нас встретил адъютант Жукова.
Майор лет тридцати пяти, аккуратный, с папкой. Я его никогда раньше не видел.
— Подполковник Ларин.
— Так точно.
— Меня зовут майор Корнеев. Я ваш связной от штаба Жукова до прибытия в часть.
— Понятно.
— У нас сейчас машина. Сначала отвезём вас в гостиницу.
— У меня день свободный до завтра.
— Я знаю. Жуков сказал «не торопить».
— Я хочу заехать по личному делу.
— Куда.
— Адрес в Чистом переулке. Жена покойного полковника Шукшина.
Корнеев записал.
— Отвезём.
— Спасибо.
Огурцов сел впереди, с Корнеевым и шофёром. Я сзади. Москва за окном была — Москва. Май, тепло, у людей в одежде — наконец нет шинелей. Деревья зелёные. На улицах больше людей, чем зимой.
Это уже не Москва декабря сорок первого, и не Москва апреля сорок третьего. Это Москва мая сорок четвёртого. Которая уже знает, что война скоро кончится.
— Серёж.
— Я.
— Москва другая.
— Знаю.
— Ходят как мирные.
— Почти.
— Это хорошо.
— Это хорошо.
К Шукшиной мы подъехали через час.
Чистый переулок, дом четырнадцать. Старая московская квартирка на третьем этаже. Я поднялся, постучал.
Открыла женщина лет пятидесяти. В платье, без платка. Седые волосы коротко стрижены. Лицо спокойное.
— Я подполковник Ларин. От Ивана Васильевича.
Она помолчала.
— Заходите.
Я зашёл. Огурцов остался в коридоре, по моему знаку. Это был разговор, в котором мне нужно было быть одному.
В квартире — две комнаты, кухня. Скромно. На стене — фотографии: молодой Шукшин в форме, Шукшин уже постарше с женой, дети — двое, мальчик и девочка, оба, видимо, взрослые. Икона в углу.