— Татьяна Андреевна?
— Татьяна Андреевна.
— Я был у Ивана в санбате в марте, незадолго до смерти. Он передавал вам кое-что.
— Что.
Я достал кольцо. Положил на стол.
— Обручальное.
Она посмотрела. Не плакала.
— Я думала, потеряли. У нас было два — одно у него на пальце, одно у меня. У меня цело. Я не знала, на нём ли осталось.
— На нём оставалось. Шмыгалёв снял после смерти.
— Спасибо.
Я положил рядом записную книжку.
— Это его. Двести девятнадцать имён. Тех, кого он помнил с июня сорок первого.
Татьяна Андреевна взяла. Открыла. Посмотрела.
— Я знала, что он вёл.
— Знали?
— Знал, мне рассказывал в письмах. Но не показывал.
— Сейчас у вас.
— У меня.
Она закрыла, положила на стол рядом с кольцом.
— Подполковник.
— Да.
— Иван о вас писал.
— Что писал.
— Что вы — необычный. Что он не знает, что в вас за этим. Но что доверяет.
Я молчал.
— Это было главное, что он мне написал о вас. В декабре сорок второго. После Бекетовки.
— Это было давно.
— Это было.
Она смотрела на меня.
— Подполковник. Я не задаю вопросов. Иван не любил, когда я задаю.
— Спасибо.
— Не за что.
Помолчали.
— Татьяна Андреевна.
— Да.
— Если что-то понадобится, моя записка. Я после войны буду где-то рядом с Москвой. Сейчас перевожусь к Жукову, но связь с Москвой будет.
— Что мне понадобиться.
— Не знаю. Может, ничего. Но если понадобиться — спросите.
— Я не люблю просить.
— Знаю. Но если понадобится — спросите. Это моё.
— Хорошо.
Я встал.
— Подполковник.
— Да.
— Иван сказал, у вас тоже тетрадь.
— У меня тоже.
— Сейчас сколько.
— Около пятисот, с его двумястами девятнадцатью.
— Это вы продолжаете его.
— Я продолжаю своё. Его — переписал в свою, не отдельно.
— Хорошо.
— Татьяна Андреевна.
— Да.
— Я после войны заеду.
— Заезжайте.
— Не как формальность.
— Я понимаю.
— Хорошо.
В коридоре стоял Огурцов.
— Сёма.
— Я.
— Поехали.
— Поехали.
Мы вышли на улицу. Майский московский воздух. Огурцов закурил.
— Серёж.
— Я.
— Как она.
— Крепкая. Как Анна Тимофеевна.
— Они все одинаковые в этом.
— Знаю.
— Серёж.
— Я.
— Это вторая мать.
— Не мать. Жена.
— Жена. Но того же типа.
— Того же типа.
— Сколько ты будешь к таким ездить.
— Сколько успею.
— Я считаю до конца войны может быть десять.
— Может десять. Может больше.
— Если по одной в месяц, до конца войны двенадцать-тринадцать.
— Это, может, и норма.
— Это норма.
Помолчали.
— Сёма.
— Я.
— Завтра — Жуков.
— Завтра — Жуков.
— А потом — Багратион через пять-шесть недель.
— Знаю.
— Огурцов.
— Я.
— Май кончается.
— Кончается.
— Берлина не было.
— Не было.
— И не будет.
— Не будет в этом мае.
— И всё.
— И всё.
Огурцов посмотрел на меня.
— Серёж.
— Я.
— Ты сегодня спокойнее.
— Знаю.
— Май отпустил.
— Отпустил.
— Это хорошо.
— Это хорошо.
Мы пошли к машине Корнеева. Москва шла мимо. Май сорок четвёртого года, тёплый, мирный по виду. В трамваях люди ехали на работу. У ларька стояла очередь за хлебом.
В моей внутренней мерке прошло три года и месяц.
Берлина не было.
Но впереди — был.
Глава 6
Десятого июня я прощался с Коневым.
Он принял меня в восемь утра. Не в рабочем кабинете — в маленькой комнате рядом, где стоял его письменный стол, старый, с потрескавшимся лаком. Там он иногда работал один, без адъютантов. Сюда он меня и позвал.
На столе стоял чай. Два стакана. Это было — необычно. Конев обычно пил один. Два стакана значили — разговор.
Я сел.
— Подполковник.
— Так точно.
— Сегодня уезжаете.
— Сегодня.
— Машина в двенадцать.
— Знаю.
— Тогда у нас два часа.
— Два часа.
Конев взял стакан. Я тоже.
Помолчали.
— Ларин.
— Да.
— Я хочу сказать кое-что. Не служебное.
— Слушаю.
— Я вас принял в октябре прошлого года. Вы были подполковником, я был командующим фронтом. Это был деловой приём.
— Да.
— Сейчас я хочу сказать, что за восемь месяцев вы изменили мой штаб.