— Я работал с дивизиями.
— Не только. Вы изменили — стиль. Кузьмин снят. Бабкин держит. Хохлов стал другим командиром. Самойлов выстоял под Манштейном. Это ваше.
— Это наше.
— Хорошо. Наше.
Конев отпил чай.
— Ларин.
— Да.
— Я узнал про вашего Серкова. Про Нечаева и Ноздрина.
— Откуда.
— Зыкин. Он мне говорит всё, что считает нужным.
— Зыкин — незаменимый человек.
— Незаменимый.
Пауза.
— Ларин. Я хочу попросить вас кое о чём.
— Слушаю.
— После войны. Когда кончится.
— Да.
— Приедьте сюда. Ко мне. Не служебно — как человек к человеку.
Я смотрел на него.
— Конев.
— Да.
— Это неожиданная просьба.
— Я знаю. Я не первый раз за жизнь прошу людей о чём-то личном. Но — нечасто.
— Я приеду.
— Зыкин знает мой адрес в Москве. После войны буду там.
— Хорошо.
— И — вот что. Зыкин нашёл место, где лежит мой сын.
Я молчал.
— Сёла Городище, Сталинградская область. Там братская могила. По спискам — есть.
— Я съезжу.
— Я знаю, что съедете. Именно поэтому — говорю.
— Когда.
— Когда придёт время. Не сейчас, война идёт. Но в голове держите.
— Буду держать.
Конев поставил стакан. Встал. Я встал тоже.
— Ларин.
— Да.
— Берегите Огурцова.
— Берегу.
— Он вас бережёт лучше, чем вы его. Это заметно.
— Я знаю.
— Тогда — до свидания.
— До свидания, Конев.
Мы пожали руки. По-простому, без церемоний. Конев держал секунду дольше обычного. Потом отпустил.
Я вышел.
В коридоре Зыкин стоял у окна.
Не у стола — у окна. Смотрел на улицу. Это было не его место. Я понял — ждёт.
— Зыкин.
— Подполковник.
— Спасибо — за всё.
— Не за что.
— И за Городище.
— Нашёл по архиву. Это не сложно, если знать, что искать.
— Всё равно.
Зыкин помолчал.
— Подполковник.
— Да.
— Я вам одно хочу сказать. Личное.
— Слушаю.
— Я с Коневым с сорок второго. Двух лет ещё не прошло. За эти два года я много видел людей, которые к нему приходили. Командиры, операторы, приезжие из Москвы.
— Да.
— Вы первый, кого он позвал в ту комнату с двумя стаканами.
Я смотрел на Зыкина.
— Это так важно.
— Это очень важно. Я там был один раз за два года. По особому случаю.
— По какому.
— Когда он мне про сына сказал. В сорок третьем.
Я молчал.
— Зыкин.
— Да.
— Вы с ним — близки.
— Я его адъютант. Это особое положение.
— Я понимаю.
— Я вам это говорю не для того, чтобы вы почувствовали себя отмеченным. Я говорю, чтобы вы понимали: Конев — человек, который не показывает. Когда показывает — это настоящее.
— Я понял.
— Хорошо.
— Зыкин.
— Да.
— Я приеду к Коневу после войны.
— Я знаю.
— И — к вам в Калугу.
— Адрес у Огурцова.
— У Огурцова.
Мы кивнули друг другу.
Я пошёл к нашему бараку.
Огурцов собирался. У него было немного — вещмешок, кисет, тетрадь с его именами. Он всегда собирался быстро. За три года привык.
— Сёма.
— Я.
— Конев звал меня в ту комнату — с двумя стаканами чая.
Огурцов поднял голову.
— Это первый раз?
— Зыкин говорит — да.
— Хорошо.
— Ты знал про эту комнату.
— Зыкин рассказывал в декабре.
— Когда.
— Когда мы здесь появились, в октябре. Он мне сразу рассказал про штаб — что и как. Это по-старшинский так делается: сначала знаешь территорию.
— Ты и Зыкин — спелись быстро.
— Мы одинаковые.
— Да.
Я сел на свою пустую уже койку. Матрас голый, вещи собраны.
— Сёма.
— Я.
— Скучать не будешь по Конева штабу?
— По людям буду. По штабу — нет. Штаб — это место. Место не жалко.
— А Зыкин.
— По Зыкину буду. Хороший человек.
— Ты ему сказал.
— Сказал вчера.
— Что.
— Что было рядом находиться. И — что у меня в деревне есть знакомые его краёв. Я ему написал адрес одного мужика в Калужской — если будет до меня надобность связаться.
Я смотрел на Огурцова.
— Сёма. Ты выстраиваешь свою сеть.
— Это не сеть. Это люди, с которыми мне было хорошо рядом. Я их не теряю.
— Как я свою тетрадь.
— Немного другое, но похоже.
— Хорошо.
— Серёж.
— Я.
— Игнатов во дворе.
— Пошли попрощаемся.
Мы вышли.
Игнатов стоял у машины — той самой, нашей. В двенадцать он нас довезёт до станции, потом машина останется при Конева штабе. У Жукова будет своя, новая.