— Игнатов.
— Подполковник.
— Спасибо.
— Не за что.
— Вы хорошо нас возили.
— Старался.
— Кузьмин. Корень. Под Уманью — по раскисшей дороге — никуда не съехали.
— Я дорогу знаю.
— Знаете. После войны — адрес мой у Огурцова.
— Знаю.
— Не пропадайте.
— Не пропаду.
Огурцов пожал Игнатову руку. По-крепкому. Игнатов кивнул — тоже крепко.
Мы вернулись внутрь, взяли вещи. В двенадцать сели в машину.
Дорога к Жукову заняла трое суток.
Поездом до Киева, потом на оперативной машине Жукова — нас встретили на вокзале, офицер связи с предписанием и машиной. Офицер связи был молодой, лейтенант, чёткий. Назвал своё имя, проверил наши документы, сел за руль.
В машине Огурцов достал свои бумаги с именами.
— Серёж.
— Я.
— Я готов. Диктую.
— Давай.
Я открыл тетрадь. На последних чистых страницах. Это будет его раздел — Огурцов, Семён Иванович, деревня Кубышево, Алтайский край. Его список.
— Первый. Рядовой Трофимов Михаил Степанович, тысяча девятьсот двадцать второй год, деревня Верхние Лапти, Рязанская область. Погиб в июле сорок первого, под Брестом, в первый день.
— Он в первый день погиб.
— В первый день. Рядом с нами в теплушке сидел. Когда бомба упала, накрыло.
— Я помню. Я его не записал тогда.
— Я помню. Поэтому начинаю с него.
Я написал.
— Второй. Рядовой Гоголев Пётр Алексеевич, год не знаю. Из Белоруссии. Мы его подобрали в лесу, под Брестом, он был раненый, шёл трое суток. Фамилию назвал сам. Умер на третьи сутки, как мы его несли.
— Это до Капустина.
— До Капустина. Мы его под берёзой оставили, когда он умер. Я помню берёзу.
— Я тоже.
— Третий. Сержант Никитин Алексей Васильевич, тысяча девятьсот восемнадцатый год. Командир отделения у Рудакова. Погиб в августе сорок первого, под Вязьмой.
Так мы ехали два часа. Огурцов диктовал — ровно, без пауз, без лишних слов. Иногда добавлял деталь — «он смеялся громко», «он любил папиросы без фильтра», «он был высокий, с рыжей бородой». Я записывал всё.
К концу второго часа в тетради прибавилось восемьдесят четыре имени.
— Сёма.
— Я.
— Это больше, чем ты говорил.
— Я думал — около ста. Пока диктовал, выходит меньше.
— Восемьдесят четыре.
— Достаточно.
— Некоторых ты помнишь очень подробно.
— Я всех помню. Просто некоторых — с деталями, некоторых — только лицо.
— Это три года.
— Три года.
— Сёма.
— Я.
— Ты никогда не говорил, что носишь их в голове.
— Ты не спрашивал.
— Я думал, ты живёшь настоящим.
— Я живу настоящим. Но прошлое — рядом. Оно не мешает.
— Как ты держишь их, не путаясь.
— Как ты держишь свои. Каждый отдельно. Каждый на своём месте. Это просто память.
— Не просто. У меня тетрадь, у тебя — ничего.
— У меня голова. Это надёжнее тетради.
— Тетрадь не горит.
— Голова тоже не горит, если за ней следить.
Лейтенант-водитель ехал молча, не вмешивался. Я заметил, что он иногда смотрел в зеркало — не на дорогу, на нас. Потом отводил взгляд.
— Лейтенант.
— Да, товарищ подполковник.
— Слышите, что мы диктуем.
— Слышу.
— Вас это не тревожит.
— Нет.
— Почему.
— Потому что это правильно. У меня тоже есть такой список.
— Свой.
— Свой. Небольшой, я воюю с сорок третьего. Но есть.
— Как вас зовут.
— Лейтенант Шабалин Иван Тимофеевич.
— Шабалин. Сколько у вас.
— Около двадцати.
— Если хотите — запишу к себе тоже.
Шабалин помолчал.
— Это можно?
— Мне — можно. Я сейчас собираю общую тетрадь.
— Тогда — запишу.
— После приезда. Сейчас за рулём.
— После приезда.
Огурцов из-за моего плеча сказал тихо:
— Серёж.
— Я.
— Ты теперь собираешь у всех.
— Видимо.
— Это хорошо.
— Хорошо.
К штабу Жукова мы прибыли на третий день, утром.
Штаб располагался в белорусском городке — я не хочу называть точное место, потому что оперативная обстановка тогда была деликатной. Большой дом с колоннами, бывший советский райком. Вокруг — охрана, связисты, грузовики.
Жуков принял нас через час после прибытия. Адъютант провёл.
Кабинет у Жукова был рабочий. Большая карта, стол, телефоны — их было много, штук восемь, разного цвета. Жуков стоял у карты спиной к нам, когда мы вошли. Обернулся.
— Подполковник Ларин.
— Так точно, товарищ маршал.