— Подполковник Ларин.
— Михаил Сергеевич.
— Я вас ждал давно.
— Я знаю. В апреле сорок третьего вы хотели меня в Генштаб.
— Хотел. Вы выбрали поле.
— Не жалею.
— Я тоже не жалею. Поле дало вам то, чего Генштаб не дал бы.
— Что.
— Знание конкретных людей. У вас в тетради — их имена. Это редкость на вашем уровне.
— Я знаю.
— Я хочу кое-что сказать вам, Ларин. Тоже — не служебное.
— Слушаю.
— Я в апреле сорок второго попросил вас писать мне. Вы писали. Два года. Это больше, чем многие.
— Вы просили думать, а не отчитываться. Я думал.
— Я знаю. Я читал каждое письмо.
— Я догадывался.
— Некоторые я Жукову показывал.
— Я не знал.
— Сейчас знаете. Жуков читал про Бекетовку, про Курск, про Иваньковского. Ваши записки — не только к Сереброву ходити.
Я помолчал.
— Малинин.
— Да.
— Серебров был для меня важным человеком.
— Я знаю.
— Он умер в декабре. Я не успел.
— Он знал это. Он мне писал в ноябре — «Ларин приедет после войны, я не доживу, но пусть знает, что я понимал».
Я смотрел.
— Он написал?
— Написал. — Малинин достал из ящика конверт. — Это вам. Он просил передать лично. Я держал с декабря.
Конверт был простой. «Ларину» — написано рукой Сереброва. Узкий почерк, в каждой букве — точность.
— Спасибо.
— Не за что.
— Я прочитаю позже.
— Понимаю.
Малинин убрал ящик. Помолчал. Потом:
— Ларин.
— Да.
— Я скажу вам ещё одну вещь. Не про Сереброва. Про вас.
— Слушаю.
— Я в апреле сорок третьего хотел вас в Генштаб. Вы отказались. Я тогда думал — вы ошибаетесь. Сейчас — не думаю.
— Что изменилось.
— Я видел, что из вас вышло в поле. Вы с одной дивизии перешли на корпус, потом на группу фронтов. Это движение, которое в Генштабе невозможно — там другой рост.
— Горизонтальный.
— Горизонтальный. Да. Вы бы стали хорошим аналитиком. Может быть, очень хорошим. Но — вы бы стали аналитиком, не тем, кем стали.
— Чем я стал.
— Человеком с тетрадью. Это специальность, которой у нас больше нет.
— У Шукшина была.
— У Шукшина была. Но Шукшин умер. Вы живёте.
— Пока.
— Пока. Это достаточно.
Он взял карандаш, покрутил в пальцах. Это была его манера думать — Малинин всегда держал что-нибудь в руках.
— Ларин. Я хочу попросить вас кое о чём. Не сейчас. После войны.
— Слушаю.
— После войны — напишите. Не рапорт. Книгу. Про то, что вы видели. Про метод, который вы несли. Про людей в тетради.
— Это — большая просьба.
— Я знаю. Я не требую. Прошу.
Я думал.
— Малинин.
— Да.
— Я не знаю, получится ли.
— Не знаю и я. Но — попробуйте. Если не выйдет книга — хотя бы записки. Я читал ваши записки два года. Это уже почти книга.
— Это служебные письма.
— Это записки думающего человека на войне. Разница небольшая.
Я смотрел на него.
— Малинин.
— Да.
— Я подумаю.
— Этого достаточно.
Малинин взял папку.
— К делу.
— Слушаю.
— Список дивизий, с которыми будете работать — вот. — Папка на столе. — Пятнадцать. Три недели до начала операции. Это сжато.
— Я работал быстрее. У Конева за месяц — двенадцать дивизий.
— Здесь — иначе. Здесь дивизии обкатанные. Не форсированное обучение нужно, а — точечная настройка.
— Понял.
— Основное — стыки. Жуков вам уже говорил.
— Говорил.
— Хорошо. Тогда — завтра начинаете.
— Так точно.
— Вопросы?
— Один. Огурцов при мне — с доступом на любой уровень?
— С любым. Жуков подписал.
— Хорошо.
— Свободны.
Я взял папку. Вышел.
В нашей комнате — нас разместили вдвоём, как обычно — Огурцов лежал на койке, смотрел в потолок.
— Сёма.
— Я.
— Как тебе здесь.
— Непривычно.
— Чем.
— Масштаб. У Конева — всё понятно. Здесь — слышно, как большая машина крутится.
— Это фронт под Жуковым.
— Другой.
— Другой.
Я сел за стол. Положил конверт Сереброва перед собой.
— Сёма.
— Я.
— Малинин дал мне письмо от Сереброва. Он написал в ноябре, до смерти.
Огурцов приподнялся.
— Ты откроешь сейчас.
— Сейчас.
Я открыл конверт.
Один лист. Убористый почерк Сереброва, каждое слово аккуратно.
'Ларин. Я пишу это в ноябре, потому что не уверен, что доживу до вашего приезда. Не потому что пессимист — просто реалист. Лёгкие сдают.
Я хочу, чтобы вы знали несколько вещей.
Первое. Когда я вас встретил в пуще в сорок первом, я написал рапорт. В рапорте была фраза о том, что вы — не тот, кого вписали в книгу. Я эту фразу не оговаривал служебно и не раскрывал. Это было моим решением, и я его не жалею. Зуев был прав, когда просил не задавать вопросов. Я выполнил его просьбу.