Второе. Вы выбрали поле вместо Генштаба. Это правильно. Я бы тоже выбрал поле на вашем месте. Кабинет для тех, кто устал от людей. Вы от людей не устали.
Третье. Блокноты Зуева. Они у меня. После моей смерти они перейдут к Малинину, с инструкцией передать вам после войны. Там двадцать два блокнота. В одном из них — та незаконченная фраза. Я её не дочитал за него. Вы тоже не обязаны. Но она будет у вас. Делайте с ней что хотите.
Четвёртое. Личное. Мне было хорошо работать с вами, даже заочно. Это редкость — когда человек, которому доверяешь бумаги, оказывается именно тем, кем кажется по бумагам. Вы именно тот.
Серебров.'
Я прочитал дважды. Положил.
— Сёма.
— Я.
— Он написал про Зуева. Блокноты будут у Малинина.
— После войны возьмёшь.
— После войны.
— Что ещё.
— Что я — именно тот.
Огурцов помолчал.
— Серёж.
— Я.
— Ты давно это знаешь.
— Знаю. Но приятно, когда такой человек подтверждает.
— Да. Приятно.
Помолчали.
— Серёж.
— Я.
— Ты сейчас — у Жукова. Это последнее место перед Берлином.
— Да.
— После Жукова — Берлин.
— После Жукова — Берлин.
— Сколько времени.
— До Берлина — год примерно. До операции Жукова — три недели.
— Три недели до начала.
— Три недели.
— Я готов.
— Я тоже.
Огурцов лёг обратно. Стал смотреть в потолок.
Я тоже лёг.
Думал.
За день я простился с Коневым, встретился с Жуковым, увидел Малинина, получил письмо Сереброва.
Это было много для одного дня. Может быть, слишком много. Но все эти события были нужными — каждое на своём месте.
Цепочка с Капустина и до Жукова. Три года. Много людей.
Все они сделали меня тем, кем я сейчас был.
За окном — белорусское лето. Июнь, тепло, вечерело. Где-то далеко слышна была артиллерия — не близко, но слышна. Белоруссия ещё была вся за немцами. Через три недели это начнёт меняться.
Я закрыл глаза.
Спал.
Глава 7
Малинин дал мне список пятнадцати дивизий и три недели.
Три недели — это было мало. У Конева на двенадцать дивизий ушёл месяц. Но здесь работа другая: дивизии обкатанные, им не нужен метод с нуля. Нужна точечная настройка по стыкам — именно то, что я уже умел делать быстро.
Я начал с карты. Жукову готовил удар по группе армий «Центр» — белорусская группировка немцев, которая с сорок первого стояла как скала. Этот удар должен был пройти одновременно по нескольким направлениям, сходящимися, с целью окружить и уничтожить. По масштабу — больше, чем Корсунь. Больше, чем Сталинград.
Это я знал из той жизни. В нынешней — только угадывал по тому, как двигались части, как перегруппировывались штабы, какие разговоры шли в коридорах Малинина.
Первую дивизию — двести шестую стрелковую — я объехал в тот же день, как получил список.
Командир оказался полковник Веретенников, немолодой, с Финской. Он принял меня без удивления, без энтузиазма — привычный к инструкторам тип.
— Подполковник Ларин. — Веретенников. — Что хотите. — Стыки. — Какие именно. — Все. Слева, справа, с артиллерией.
Веретенников поднялся, подошёл к карте.
— Слева — восемнадцатая гвардейская. Справа — сто двадцать четвёртая. С артиллерией — дивизион приданный, я их с мая знаю. — Кто у вас на стыках координирует? — Адъютант по связи. — Один человек на два стыка? — Один. — Это слабо. — Это то, что есть. — Если я предложу решение — примете? — Посмотрим.
Час спустя у нас был план. Веретенников принял без споров, но и без восторга — как рабочую меру. Это был тот тип командира, с которым хорошо работать: он не мешает, но и не горит. Результат будет устойчивым.
Я переехал к следующей.
К концу первой недели я прошёл семь дивизий.
Огурцов ездил со мной. В каждой дивизии он быстро находил старшину, а через старшину — понимал настроение бойцов. Не официальное, а настоящее. Каждый вечер он мне говорил одну фразу — что-нибудь вроде «в третьей дивизии люди устали, но держатся» или «в шестой — молодёжи много, но сержанты опытные, это хорошо». Это было точнее любого рапорта.
Среди этих семи был один трудный случай.
Сто восемнадцатая стрелковая, командир генерал-майор Прокопов. Немолодой, с тремя орденами, выглядит уверенно. Принял меня хорошо, показал карту, всё объяснил. Стыки у него, по его словам, отлажены.