Я попросил посмотреть лично. Он согласился.
Мы объехали. Стыки были на бумаге. Связные группы числились в штабном журнале, но на левом фланге, где соседом стояла сто сорок вторая, никакой реальной координации не было. Командир левофлангового полка с командиром правофлангового полка сто сорок второй не общались. Вообще. С мая.
Я спросил Прокопова об этом осторожно. — Генерал. На левом фланге у вас связная группа к сто сорок второй по журналу с апреля. Последний доклад — пятнадцатого мая. Почему перестали? — Я проверю. — Буду благодарен.
К вечеру выяснилось: в мае два командира — мой и соседний — поспорили из-за разграничительной линии, с тех пор не разговаривали. Оба считали, что правы. Никто не доложил выше.
Я попросил Прокопова организовать встречу обоих. Прокопов вздохнул, но позвал.
Встреча была короткой. Я не встревал. Просто сидел и слушал, как два полковника выясняют разграничительную линию. Когда они замолчали, не придя к выводу, я сказал одно: — Товарищи. Через три недели начнётся. Разграничительная линия, которую вы не можете согласовать, стоит вашим людям жизни в первый же день. Это достаточный аргумент, чтобы договориться сегодня?
Они переглянулись. Договорились за двадцать минут.
Прокопов после сказал мне тихо: — Подполковник. Как вы это сделали. — Я ничего не делал. Я спросил об аргументе, который они оба понимали. — Я мог так же. — Могли. Но вы слишком близко стояли. Им было важно, что вопрос задал посторонний.
Прокопов кивнул. — Приедете после войны — скажу вам то же самое о себе. — Приеду.
На пятый день я встретил Бережного.
Я знал, что он где-то на этом фронте. По последним сведениям — генерал-майор, командир корпуса. Но в каком именно — не знал. Увидел его случайно: он стоял у карты в штабе Малинина, когда я туда заехал с промежуточным отчётом.
— Серёжа. — Бережной.
Мы обнялись. По-сталинградски, как всегда.
— Ты теперь тут. — С десятого июня. А ты — корпус. — Корпус. С марта. — Какой. — Двадцать восьмой стрелковый. В него входит восемнадцатая гвардейская. — Твоя дивизия. — Уже не моя. Новый командир — Ставицкий, полковник. Хороший. — Скучаешь. — По дивизии скучаю. Корпус — другое. Больше бумаг, меньше земли под ногами. — Ты Жукова видел? — Видел. Один раз. Он меня знает по Курску. — Хорошо знает. — Хорошо.
Мы отошли в сторону от карты, встали у окна.
— Серёжа. — Я. — Иваньковский жив? — Жив. Я его в апреле видел. Не пьёт. — Хорошо. — Дёмин в Москве. — Знаю. Он мне писал. — Пишет? — Пишет. С мая начал. Говорит, скучно в госпитале, пишет всем подряд.
Я улыбнулся.
— Это хороший признак. — Очень хороший.
Бережной посмотрел на меня внимательно.
— Серёжа. Ты изменился. — В чём. — В лице. Спокойнее. — Устал, может. — Не устал. Спокойнее. Это другое.
Я думал.
— Бережной. Я принял кое-что в мае. — Что. — Что май сорок четвёртого — не Берлин. — Ты об этом говорил в декабре сорок третьего. На Новый год у Иваньковского. — Говорил. Но принял только в мае. — Это долго. — Это было нужное долго. — Понимаю.
Он помолчал.
— Серёжа. У меня к тебе одна просьба. — Слушаю. — В мой корпус — зайди. Не по плану Малинина, просто — зайди. Там у меня в двадцать второй дивизии проблема с одним комполка. Я сам не справляюсь — слишком близко стою. — Когда. — Через два дня. После твоих семи дивизий. — Хорошо. — Серёжа. — Я. — Спасибо. — Не за что.
Через два дня я был у Бережного в корпусе.
Проблемный командир полка оказался подполковник Гущин — лет сорока, угрюмый, с тяжёлым взглядом. Я его с первых же минут понял: это был человек, который многое видел и от этого закрылся. Не равнодушный как Кузьмин — наоборот, всё чувствующий, но за толстыми стенами.
Я с ним не стал говорить про стыки. Спросил одно.
— Гущин. — Подполковник. — Как давно вы командуете этим полком. — С ноября сорок второго. — Это полтора года. — Да. — До вас кто был командиром. — Полковник Сазонов. Погиб в октябре сорок второго. — Вы его знали. — Знал. — Хорошо знали.
Долгая пауза.
— Хорошо.
Я ничего не добавил. Просто ждал.
Гущин посмотрел на меня.
— Подполковник. Вы зачем это спросили. — Чтобы понять, почему вы такой. — Какой. — Закрытый.
Гущин помолчал. Потом сказал — без злобы, просто:
— Это не ваше дело. — Вы правы. Не моё.
Я встал.
— Гущин. Я вам скажу одно, и уйду. — Слушаю. — Бережной меня к вам прислал, потому что беспокоится. Не за полк — за вас.
Гущин смотрел.
— Он беспокоится? — Да. Он не может вам сказать — субординация. Поэтому послал меня.