Жуков провёл вечернее совещание. Коротко, двадцать минут. Я не участвовал — слушал из угла.
— Темп держать. Три часа на отдых, потом — дальше. Пока у них не восстановилась связь — давить.
Все вышли. Жуков остался, посмотрел на меня. — Ларин. — Товарищ маршал. — Вы сегодня у карты стояли весь день. — Да. — Что видели. Я думал. — Видел, как работает то, что три года закладывалось. — Конкретнее. — Стыки держат. Я три недели на них работал. Сегодня — они держали без меня. Никто не звонил за советом, никто не путался в координации. Это значит — прижилось. — Это значит, что вы сделали своё. — Это значит, что они сделали своё.
Жуков кивнул. — Идите отдыхать. — Так точно.
Операция шла двадцать три дня.
Первую неделю я провёл в штабе. Не потому что нечего было делать в поле — потому что у карты я видел то, чего не увидел бы в одной дивизии. Малинин это понял сразу и оставил меня при себе.
Карта каждые два часа менялась. Стрелки двигались на запад. Медленнее там, где немцы успели укрепиться, быстрее там, где наши дивизии шли в темпе и не теряли стыков.
Стыки держали. Это было главным наблюдением первых дней.
Не везде — у второй дивизии под Оршей на третий день потеряли координацию с соседом. Восстановили за шесть часов, но шесть часов — это немцы успели перегруппироваться на одном участке. Я записал в блокнот: «вторая дивизия, третий день, стык с двадцать первой, задержка шесть часов, причина — смена командира связной группы в бою, замену не предупредили». Это была системная ошибка, не личная. Малинину я сказал об этом коротко: нужна инструкция, что делать при гибели связного командира. Малинин кивнул, передал по линии.
Через два дня инструкция вышла по всему фронту.
Это было новым для меня ощущением. Раньше я говорил командиру конкретной дивизии — и он применял у себя. Теперь я говорил Малинину — и это шло на весь фронт. Масштаб другой. Скорость другой.
Огурцов в тот день вечером сказал: — Серёж. — Я. — Ты сегодня что-то написал — и оно пошло по всем дивизиям. — Да. — Это та самая школа, которую ты хотел. — Не совсем. В школе учат. Здесь — исправляют ошибки. — Исправляют ошибки — тоже учат. — Верно.
За эти дни я выезжал в дивизии четырежды. Не по плану — по запросам. Малинин звонил и говорил: «Ларин, вот такая ситуация, съездите посмотрите». Я ехал, смотрел, говорил командиру одно-два слова, возвращался.
Один раз приехал к Гущину.
Его полк в первые три дня потерял больше других — немцы на его участке держали крепче. Бережной мне передал записку: «Гущин держит. Молча. Боюсь за него». Я поехал.
Гущин стоял у карты один, когда я вошёл. Увидел меня, не удивился. — Подполковник. — Гущин. — Я знал, что приедете. — Откуда. — Бережной написал. Что беспокоится.
Я сел. Он сел напротив. — Гущин. Как. — Держимся. Потеряли много. — Кого. — Командира первого батальона. Двух ротных. Взводных — не считал ещё. — Как вы сами. Долгая пауза. — Я держусь. — Я вижу. — Это — как со Сазоновым было. — В каком смысле. — Когда Сазонов погиб — я тоже держался. Полтора года. Видимо, это моё.
Я смотрел на него. Гущин был — не сломанный. Сжатый. Разница тонкая, но она есть.
— Гущин. — Да. — Ваши потери — первые три дня. Сейчас темп упал? — Упал. — Потому что немцы откатываются. — Откатываются. — Тогда — тяжёлое позади. — Надеюсь. — Не надейтесь. Смотрите на карту. Карта говорит — откатываются.
Гущин посмотрел на карту. Кивнул. — Карта говорит. — Значит — позади. — Значит.
Я встал. — Гущин. — Да. — Вы продержались. — Я знаю. — Сазонов бы сказал то же самое. — Не знаю, что он бы сказал. — Я не знал его. Но — судя по тому, что вы держите его полк полтора года — он бы сказал.
Гущин смотрел. — Спасибо, подполковник. — Не за что.
Двадцать восьмого июня Витебск пал.
В штабе это прошло тихо. Не торжество, не речи. Малинин сделал отметку на карте. Жуков кивнул. Офицеры продолжили работать. Это был хороший признак — когда победы принимают как рабочий результат, а не как повод остановиться.
Огурцов в тот же день нашёл меня у карты. — Серёж. — Я. — Витебск. — Знаю. — Это что значит. — Это значит, что группа армий «Центр» больше не цельная. Скоро начнут окружать по частям. — До Минска сколько. — Десять-двенадцать дней, если темп не упадёт. — Это быстро. — Это очень быстро.
Огурцов помолчал. — Серёж. — Я. — Я хочу одно сказать. — Слушаю. — Я слежу за картой с начала. Каждый день. — Знаю. — Я вижу, как стрелки идут. — И? — И я понял, что ты говоришь три года про метод. Что он должен работать без тебя. Вот он работает. — Да. — Это приятно смотреть? — Это самое приятное, что я видел за три года. — Хорошо.