Четвёртого июля освободили Минск.
В тот же день Жуков собрал штаб на короткое совещание. Не поздравительное — планирование следующего этапа. Минск взят, но немцы уходят на запад, в сторону Польши. Нужно преследовать.
После совещания Жуков задержал меня. — Ларин. — Да. — Вы хотите что-нибудь сказать по операции. — По первой части — нет. По второй части — есть. — Говорите. — Преследование тяжелее прорыва. В прорыве все знают задачу. В преследовании задача меняется каждый день. Стыки снова разойдутся — темп высокий, дивизии растянутся. Нужна точечная работа снова. — Вы готовы. — Готов. — Тогда — выезжайте с завтра. Список дивизий — у Малинина. Другой список, уже на втором этапе.
Я вышел от Жукова. В коридоре Огурцов. — Ну. — Выезжаем завтра. — Снова дивизии. — Снова. — Хорошо.
Мы выезжали утром пятого июля.
Я уложил вещмешок — у меня всегда было мало вещей. Тетрадь в нагрудный карман. Планшет через плечо. Больше ничего важного.
Огурцов уже ждал у машины. Новый водитель — не Игнатов, другой. Фамилия Дубов, молодой, молчаливый, хороший водитель.
— Сёма. — Я. — Шабалин поедет с нами? — Нет. Шабалин у Малинина остался. — Жаль. — Он передал свой список.
Я посмотрел. — Свои имена — отдал? — Отдал. Я к нему вчера вечером зашёл. Он продиктовал. Восемнадцать человек. — Ты записал. — Записал в твою тетрадь, на последних страницах.
Я взял тетрадь. Открыл конец. Там, убористым огурцовским почерком — восемнадцать строк. Имена, звания, даты, места.
— Сёма. — Я. — Ты делаешь это сам теперь. — Делаю. — Без моей просьбы. — Без. — Это хорошо. — Я знаю.
Дубов завёл мотор. Мы тронулись.
За окном шла освобождённая Белоруссия. Июльское утро, тепло. Дорога мимо сожжённых деревень, мимо полей с воронками, мимо одиноких печных труб там, где до войны стояли дома. Это всё я уже видел на Украине. Здесь — то же самое, только севернее и гуще лес.
Огурцов смотрел в окно. Молчал.
Через полчаса он сказал: — Серёж. — Я. — Помнишь — ты говорил, что хочешь в пущу заехать. По дороге.
Я помнил. Беловежская пуща — то место, через которое мы выходили из окружения в июле сорок первого. По карте — недалеко от нашего маршрута.
— Помню. — По дороге будет? — По дороге. Через Брест пойдём примерно туда же. — Значит, заедем. — Заедем. — Хорошо. — Хорошо.
Помолчали.
— Серёж. — Я. — Три года назад мы из неё шли пешком. В другую сторону. — В другую. — Сейчас — обратно. — Сейчас обратно. — Это правильно. — Это правильно.
Дубов вёл. Белорусская дорога, июль. Впереди были дивизии, которые нужно было настраивать на преследование. За ними — Польша. За Польшей — Германия. За Германией — Берлин.
Ещё одиннадцать месяцев по моим прикидкам. Может, меньше.
Тетрадь лежала в нагрудном кармане.
В ней теперь было около шестисот имён. Моих, Огурцова, Шукшина, Иваньковского, Шабалина. Общая.
Я смотрел в окно.
Идём.
Глава 9
В пущу мы заехали двенадцатого июля.
Это был крюк от нашего маршрута — километров сорок. Дубов свернул без вопросов, я ему сказал куда. Огурцов в машине молчал, смотрел в окно.
Когда лес начался — он изменился сразу. Не постепенно, как бывает при въезде в обычный лес, а резко: асфальт кончился, дорога стала грунтовой, по обе стороны встали старые ели, такие высокие, что верхушки пропадали. Воздух в машине сменился — стало прохладнее, пахло смолой и чем-то старым, глубоким.
— Серёж. — Я. — Это здесь. — Да.
Дубов ехал медленно. Дорога была узкая, в колдобинах. Три года назад по этой же дороге шли немецкие колонны. До этого — наши колонны на запад. Это была старая дорога, она всё помнила и никому ничего не говорила.
Я попросил Дубова остановить у развилки.
Вышли.
Пуща стояла так же, как в июле сорок первого. Это было первое, что я почувствовал: она не изменилась. Три года войны, немецкая оккупация, охота на партизан, мины, взрывы — а лес стоял. Деревья были те же. Запах был тот же. Птицы пели то же самое.
Огурцов встал рядом. Смотрел в лес.
Я не говорил ничего. Он тоже.
Потом Огурцов сказал: — Серёж. — Я. — Здесь мы выходили. — Здесь. Чуть левее. У той ели с раздвоенным стволом. — Я помню ту ель. — Помнишь? — Я её три раза обходил, когда мы искали дорогу.
Я посмотрел на него.
— Ты не говорил. — Не говорил. Зачем было говорить, мы шли.
Это было типично для Огурцова. Он замечал, запоминал, не говорил, пока не нужно. Три года я знал это его качество и каждый раз удивлялся, когда оно проявлялось.