Мы пошли к той ели.
Она стояла там же. Старая ель, метра четыре в обхвате, с двумя стволами от самого корня, похожая на букву Y. Я узнал её сразу. Именно здесь Капустин остановился и сказал: «Дорога — левее, я слышу».
Я стоял у дерева. Огурцов рядом.
— Капустин говорил «дорога левее». — Да. И мы пошли. — И вышли. — И вышли.
Огурцов потрогал кору рукой.
— Серёж. — Я. — Ты помнишь Капустина хорошо? — Помню. Он был первым. — Первым кем. — Первым, кто принял меня в той жизни. Посмотрел и решил — этому человеку можно доверять. Не спрашивая, кто он. — Как ты сам делаешь. — Как я сам делаю. Я не знал тогда, что это моё. Я взял у него.
Огурцов убрал руку с коры.
— Капустин погиб где. — В сентябре сорок первого. Под Вязьмой. Я его в тетрадь первым записал. — Первым. — Первым.
Помолчали.
— Серёж. — Я. — Я хочу постоять здесь немного. — Стоим.
Мы стояли. Пять минут, может десять. Дубов у машины курил, не подходил. Хороший водитель — понимает, когда нужно оставить людей.
Лес был тихий. Птицы пели, ветер в верхушках. Где-то далеко — гудение, то ли техника, то ли гром. Не понять.
Огурцов первый заговорил. — Серёж. — Я. — Я вот думаю. — О чём. — В июле сорок первого мы здесь шли. Нас было несколько человек. Из них сколько живых. — Из нашей группы — мы двое. Ещё двое погибли позже, я знаю. Двоих потерял из вида. — Из шести, скажем, — двое наших. — Примерно. — Это треть. — Это треть. — А в дивизии, которая тут через пущу шла в сорок первом, — сколько живых? — Этого никто не знает. — Может, единицы. — Может, единицы.
Огурцов посмотрел наверх, на верхушки елей.
— Серёж. — Я. — Мы с тобой — везунчики. — Везунчики. — Но это не только везение. — Нет. — Это ещё — работа. — Работа. — Это ещё — ты. — Нет. — Не спорь.
Я не стал спорить. Огурцов сказал это так, что спорить было незачем — не для похвалы, а как констатацию.
— Сёма. — Я. — Это ещё и ты.
Огурцов посмотрел на меня. Потом отвернулся к дереву.
— Может быть.
Из пущи мы выехали через час.
По дороге Дубов нашёл местного деда, который шёл из деревни с корзиной. Дубов остановил, спросил, где ближайший колодец. Дед указал, пошёл рядом с машиной — его деревня была в той же стороне.
Дед говорил по-белорусски, Дубов понимал половину. Дед оказался местным, прожил в Беловежской пуще всю жизнь. Немцы его деревню не трогали — маленькая, не на дороге.
Я спросил через Дубова: не видел ли дед в июле сорок первого, как шли наши солдаты через лес?
Дед подумал.
— Шли. Много шло. Оборванные, раненые. Я давал им хлеб. Все говорили «спасибо», шли дальше. — В какую сторону шли? — На восток. К Кобрину, к Барановичам. Кто куда.
Я кивнул.
— Дед. — Что. — В тех, которые шли, — были живые. — Были. Я видел потом некоторых, уже после войны пришли в деревню, искали места, где были. Двое нашли.
Двое нашли. Из тех многих, которые через пущу шли в июле сорок первого, двое вернулись искать.
Я не сказал деду, что мы тоже из тех.
— Спасибо, отец. — Не за что.
Мы поехали дальше.
К ночи доехали до первой дивизии из нового списка.
Это была семьдесят первая стрелковая, которую я знал ещё по Курску — Бобылёв, командующий тогда. Бобылёв теперь командовал корпусом, дивизией командовал полковник Стешенко, которого я не знал.
Стешенко принял нас уже вечером, уставший. Дивизия шла в преследовании четвёртый день, темп высокий, люди на ногах.
— Подполковник. — Стешенко. — Мы на ходу. Если хотите что-то смотреть — завтра утром. — Одно сейчас. — Слушаю. — Стыки с соседями. — Справа — нормально. Слева — потеряли связь вчера вечером, восстановили к утру. — Что случилось. — Связной погиб. Его замену не успели сориентировать.
Я достал блокнот. Записал.
— Стешенко. — Да. — Эта же ошибка была у второй дивизии под Оршей на третий день. Малинин выпустил инструкцию. — Я инструкцию получил. Вчера не успел внедрить. — Завтра внедрите? — Завтра. — Тогда — до завтра. — Хорошо.
Огурцов уже нашёл нам место ночевать — у штабного старшины, в сарае при школе. Чисто, сухо, сено.
Я лёг. Долго не спал.
Думал о деде из деревни. Двое из тех многих вернулись. И мы с Огурцовым вернулись — хотя и иначе, на машине, в форме, а не пешком по лесу.
Думал о Капустине у раздвоенной ели.
Думал о том, что в тетради — шестьсот имён, и среди них есть и те, кто шёл через пущу в сорок первом. Я их не знаю — я записывал тех, кого видел. Но они там тоже были.
Через какое-то время Огурцов, который уже, казалось, спал, вдруг сказал: — Серёж. — Я. — Ты думаешь о пуще. — Да. — Я тоже.