Малинин проводил меня в последний день сентября.
— Ларин. — Малинин. — Вы хорошо поработали. — Спасибо. — Я ещё раз прошу. Книга. — Я помню. — Хорошо.
Мы пожали руки.
Вечером последнего сентября я сидел с Огурцовым.
— Сёма. — Я. — Берлин весной. — Знаю. — Это — всё ближе. — Ближе. — Я считал. Если весной — это май, скорее всего. Сорок пятого. — Ты говорил год назад на Новый год — год. — Говорил. — Выходит, почти угадал. — Почти.
Огурцов помолчал.
— Серёж. — Я. — Я хочу сказать кое-что. Не про Берлин. — Слушаю. — Варшава. — Да. — Я смотрел, как ты нёс это два месяца. Это было — тяжело смотреть. — Я не показывал. — Ты не показывал вслух. Но я видел. — Знаю. — Серёж. — Я. — Ты не виноват в этом. — Я знаю. — Ты говоришь «знаю», но носишь. — Это разное — знать и нести. — Знаю. Но носить без вины — тяжелее, чем с виной. — Почему. — Потому что вину можно отработать. А то, что без вины — просто носить. Никак не снять.
Я смотрел на него.
— Сёма. Ты философ. — Я деревенский. — Это одно и то же, иногда.
Огурцов усмехнулся.
— Серёж. — Я. — Берлин — это снимет. — Что — снимет. — Варшаву. Не забудешь. Но — снимет. — Ты так думаешь. — Я так думаю.
Я думал об этом.
— Может быть. — Точно, — сказал Огурцов.
Это было его предчувствие. Хорошее.
Я поверил.
Глава 11
В ноябре штаб 1-го Белорусского стоял в польском городе Люблин.
Это был первый нормальный город после многих месяцев деревень и штабных изб. Люблин освободили ещё в июле, он был нетронутый почти — немцы не успели разрушить при отступлении. Улицы, дома, магазины, даже трамваи ходили. Для меня это было как перепрыжка — из одного мира в другой.
Огурцов в первый день долго смотрел на улицу из окна нашей комнаты.
— Серёж. — Я. — Здесь — люди живут. — Живут. — Настоящие. Не военные. — Настоящие. — Это странно.
Я понимал. После трёх лет, когда города были либо наши — военные, либо чужие — разрушенные, живой польский город с гражданскими на улицах резал глаз. Не плохо. Непривычно.
— Сёма. — Я. — Это хорошо — что странно. — Почему. — Потому что значит — ты помнишь, как должно быть. Не привык к разрушению. — Я к нему не привыкну. — Знаю.
Штаб расположился в польском административном здании — трёхэтажный кирпичный дом, раньше был какой-то конторой. Жуков занял второй этаж, Малинин — первый. Меня разместили в маленькой комнате рядом с малининским отделом.
Работа началась сразу. Висло-Одерская операция планировалась на январь. До неё — два месяца подготовки. Моя задача была та же, что всегда: стыки, координация, командиры. Но масштаб снова вырос — 1-й Белорусский это не один фронт, это направление на Берлин. Главное направление.
В первых числах ноября пришло письмо от Малинина.
Не от Михаила Сергеевича Малинина, начальника штаба Жукова — от другого. Малинин, который Антонов, который в Генштабе. Он написал коротко.
«Подполковник Ларин. Сообщаю, что полковник Серебров Дмитрий Алексеевич скончался 28 октября в московском госпитале от двустороннего воспаления лёгких. По его завещательному распоряжению, пакет с личными бумагами передан для вас. Пакет у меня. При первой возможности — вышлю или передам лично. Антонов.»
Я прочитал дважды. Сложил письмо. Положил в нагрудный карман — туда же, где была тетрадь.
Серебров умер двадцать восьмого октября. Я в это время ездил к тамбовской матери. Был на другом конце страны, не знал.
Не то чтобы я мог успеть — он умер от пневмонии, это быстро. Но всё равно — не знал.
Огурцов вечером спросил:
— Серёж. Ты сегодня сам не свой. — Серебров. — Что. — Умер двадцать восьмого. Пневмония.
Огурцов помолчал. Потом сказал:
— Он писал, что не доживёт. — Писал. — Ты получил его письмо в июне. — Получил. — Он знал.
Да. Серебров знал. Он написал мне письмо заранее именно потому, что знал. «Я пишу это в ноябре, потому что не уверен, что доживу».
Он писал в ноябре сорок третьего. Дожил до октября сорок четвёртого. Это был целый год сверх того, что он себе отмерил.
— Сёма. — Я. — Он прожил на год больше, чем думал. — Это много. — Это много. — Значит, всё правильно.
Я не спорил. Это было в огурцовском духе — находить правильность в вещах, которые на первый взгляд только боль.
Я достал тетрадь. Открыл. На странице с Серебровым — его имя стояло ещё с декабря, когда я предполагал. Теперь дописал дату: «28 октября 1944».
— Сёма. — Я. — Тридцать первый. — Тридцать первый ближний. — Да.