Я открыл тетрадь. Посмотрел на последнюю запись — Тарасов, двадцать третье марта.
Ниже написал одно: «8 мая 1945».
Больше ничего.
Закрыл.
— Сёма. — Я. — Тетрадь закрыта. — Хорошо. — Я больше не буду в неё писать. — Хорошо. — Это — всё.
Огурцов посмотрел на тетрадь у меня в руках.
— Серёж. — Я. — Положи её в карман. — Зачем. — Потому что она — не закончена. В ней ещё пустые страницы. — Я не буду их заполнять. — Знаю. Но — пусть лежит. Она твоя.
Я убрал тетрадь в нагрудный карман. Туда, где она лежала четыре года.
— Хорошо. — Хорошо.
Мы ещё посидели. Стрельба снаружи постепенно стихала. Потом стало тихо совсем — такой тишины я не слышал с июня сорок первого.
— Сёма. — Я. — Тихо. — Тихо. — Первый раз за четыре года. — Да. — Это странно. — Привыкнешь.
Наверное, привыкну.
На следующий день Жуков вызвал меня.
Это было в десять утра — неожиданно, без предупреждения. Адъютант подошёл: «Полковник, маршал вас ждёт».
Я зашёл в кабинет.
Жуков сидел за столом. На столе — карта. Та же карта, что всё это время. Берлин с пометками наступления.
— Полковник Ларин. — Товарищ маршал. — Садитесь.
Я сел.
Жуков смотрел на карту. Молчал минуту. Потом:
— Ларин. Я хочу вам сказать кое-что. — Слушаю. — Вы работали у меня с июня сорок четвёртого. Почти год. — Так точно. — За этот год — стыки на фронте улучшились. Это не только вы. Но — вы тоже. — Спасибо. — Это не благодарность. Это оценка. Оценка — хорошая.
Жуков взял карандаш. Покрутил. Положил.
— Ларин. — Да. — Я обещал вам после войны вернуться к разговору. Помните. — Помню. В декабре сорок третьего. — Декабрь сорок третьего. Я тогда сказал — есть места в Ставке. — Сказали. — Сейчас — скажу иначе.
Я ждал.
— Вы в Ставке не нужны.
Это была прямая фраза. Без смягчений.
— Понимаю. — Вы нужны — в другом месте. — В каком. — Малинин мне сказал, что вы хотите писать. И — хотите школу, где командиры учат командиров. — Говорил об этом. — Это — правильно. В Ставке — аналитики. У вас — другое. — Понимаю. — Ларин. — Да. — Вы понимаете, что я вам сейчас сказал. — Вы сказали, что я не в Ставку. — Я сказал больше. — Слушаю. — Я сказал, что вы нужны — там, где вы сами решите. Не там, куда я вас назначу. Это — редко, когда я так говорю. — Я понимаю. — Хорошо.
Жуков встал. Достал из стола небольшой коробок.
— Орден Ленина. Подписан вчера. За работу с сорок второго года.
Он протянул мне коробок. Я взял.
— Спасибо, товарищ маршал. — Не за что. Берегите Огурцова. — Берегу. — Свободны.
Я встал. Козырнул. Пошёл к двери.
— Ларин.
Я остановился.
— Да. — Напишите книгу. Малинин просил — и я прошу. — Постараюсь. — Не «постараюсь». Напишите.
Я посмотрел на него. Жуков не смотрел на меня — смотрел на карту. Берлин, пометки наступления.
— Напишу, — сказал я.
Вышел.
В коридоре — Огурцов.
Я молча показал ему коробок. Он открыл. Посмотрел.
— Орден Ленина. — Да. — Это — много. — Это — достаточно. — Жуков дал? — Жуков. — Он что-нибудь сказал. — Сказал, что в Ставку я не нужен. — Это хорошо. — Хорошо. — И — что написать книгу. — И — что написать книгу.
Огурцов закрыл коробок. Вернул мне.
— Серёж. — Я. — Ты доволен. — Да. Теперь — да. — Потому что Жуков не позвал в Ставку. — Потому что Жуков сказал — там, где сам решу. — Это лучше Ставки. — Это лучше. — Хорошо.
Мы пошли по коридору.
— Сёма. — Я. — Куда теперь. — Теперь — мы можем в Берлин съездить. Помнишь, ты хотел посмотреть. — Помнишь. — Вот и поедем. — Поедем. — Серёж. — Я. — После Берлина — ты домой. — Я не знаю, где мой дом. — Найдёшь. — Может. — Серёж. — Я. — Ты — домой. Потом напишешь Дёмину — где ты. Потом встретитесь. — А ты. — Я — в Кубышево. Сначала. Потом позову.
Я кивнул.
— Когда позовёшь. — Когда устроюсь. Может, к осени. — Хорошо. — Серёж. — Я. — Корова дождалась. — Дождалась, Сёма. Я ж говорил.
Огурцов посмотрел на меня. Улыбнулся — редкая его улыбка, настоящая.
— Ты говорил.
Мы вышли на улицу.
Берлин — через час езды.
Война — позади.
Тетрадь — в кармане, закрытая.
Хватит.
Глава 15
В Берлин мы приехали десятого мая.
Дубов вёл по развалинам медленно — дорога была расчищена, но по краям ещё лежало всё, что лежало. Дома без стен, улицы без названий, иногда только печные трубы, как указатели того, что тут было. Это был не Варшавский масштаб, но близко.
Огурцов смотрел в окно.