— Серёж. — Я. — Это — большой город. — Большой. — Был. — Был. — Как долго — отстраивать. — Долго. Десятилетие, может больше. — Они отстроят. — Отстроят.
Дубов остановил у Бранденбургских ворот.
Ворота стояли. Повреждённые — в пробоинах, с обрушенными деталями сверху, но стояли. За ними — Тиргартен, тоже повреждённый, деревья сломаны, земля в воронках. Но — стоят ворота.
Мы вышли.
Здесь уже было несколько наших офицеров, фотографировались. Пехотинцы с флагом. Чуть поодаль — группа генералов.
Среди них — я увидел Бережного.
— Серёжа. — Бережной.
Мы обнялись. По-сталинградски, последний раз — в той же манере, что в июне сорок четвёртого, в июле сорок третьего, в январе сорок третьего у завода. Одно и то же объятие через три года.
— Живой, — сказал Бережной. — Живой. И ты. — И я.
Он был генерал-лейтенант теперь — три звезды на погонах. Лицо немного старее, чем в апреле прошлого года, когда мы говорили о Варшаве. Но — тот же.
— Серёжа. — Я. — Дёмин приедет. Он в Берлине — в штабе у Рокоссовского, его туда определили пока. — Дёмин — в Берлине? — Приехал на прошлой неделе. Сам добился. Говорит — надо было успеть.
Я смотрел.
— Он успел. — Успел. Немного — но успел. — Хорошо.
Бережной посмотрел на Огурцова.
— Старшина. — Товарищ генерал. — Корова. — Жива. Сестра писала в апреле. — Едете скоро. — Скоро. Как отпустят. — Дождалась. — Дождалась.
Дёмин появился через час.
Он приехал на машине — сам за рулём, что было для него характерно. Вышел. Шинель нараспашку, фуражка чуть набекрень. Плечо — правая рука двигалась немного скованно, но он её не берёг.
— Серёж.
Мы обнялись. Дольше, чем с Бережным. Это был Дёмин, с июля сорок первого.
— Живой. — Живой. — Плечо. — Работает. Хуже, чем было, — но работает.
Он отстранился, посмотрел на меня.
— Ты не изменился. — Ты тоже. — Врёшь. — Оба врём. — Оба.
Он рассмеялся — коротко, по-дёмински.
Потом увидел Огурцова.
— Сёма. — Дёмин.
Они обнялись тоже. Огурцов похлопал его по спине — раз, два. Дёмин похлопал в ответ.
— Майор. — Дёмин. — Я полковник. — Я помню. Для меня — майор.
Дёмин усмехнулся.
— Тогда — майор.
Мы стояли у Бранденбургских ворот. Троё. Бережной чуть поодаль — давал нам минуту.
Я смотрел на ворота. Думал — в той жизни я видел их на открытках. В этой — вот они, в пяти метрах, с пробоинами и облезшей позолотой.
— Серёж. — Я. — Скажи что-нибудь.
Это был Дёмин.
— Что сказать. — Что угодно. Ты всегда находишь.
Я думал.
— Дёмин. Мы с тобой с июля сорок первого. — С июля. — С лесной дороги под Ружаном. — С лесной дороги. — Тогда нас было больше. — Было. — Кто дошёл — дошёл. Кто нет — в тетради. — В тетради. — Это — всё, что я могу сказать.
Дёмин кивнул. Огурцов тоже кивнул.
Бережной подошёл.
— Серёжа. — Я. — Ты закончил. — Что — закончил. — Тетрадь. — Закрыл восьмого мая. — Больше не пишешь. — Больше не пишу.
Бережной посмотрел на ворота.
— Тогда — стоим?
Мы стояли. Четверо. Берлин, Бранденбургские ворота, десятое мая тысяча девятьсот сорок пятого года.
Где-то слева от нас — Дубов у машины, курит. Дальше — пехотинцы с флагом, смеются, фотографируются. Ещё дальше — гул города, который уже не война, но ещё не мир.
Огурцов достал кисет. Скрутил самокрутку. Закурил.
— Серёж. — Я. — Хватит. — Хватит.
Это было последнее «хватит».
Я смотрел на ворота. Они стояли, повреждённые, как почти всё здесь. Через несколько лет их отреставрируют, они будут стоять ещё долго — дольше, чем я проживу в любой жизни.
Я подумал про Капустина. Про Рябова. Про Зуева с незаконченной фразой. Про Кулика с его ружьём. Про Безуглова с переставленными орудиями. Про Шукшина с двумястами девятнадцатью именами. Про Сереброва, который написал мне письмо заранее, потому что знал. Про Тарасова, который спросил «почему сейчас» и сказал «хорошо».
Тридцать два ближних.
В тетради — около шестисот.
Я вынул тетрадь из нагрудного кармана. Подержал. Убрал обратно.
Дёмин увидел.
— Она с тобой всегда. — Всегда. С лета сорок первого. — Что будешь с ней делать. — Не знаю. Малинин просил написать книгу. Жуков тоже. Может — начну отсюда. — Из тетради. — Из тетради. — Это хорошая основа. — Хорошая.
Огурцов сказал: — Тетрадь и будет книгой. Я уже говорил.
Дёмин посмотрел на него.
— Умный. — Деревенский. — Одно и то же.
Бережной чуть улыбнулся.
— Тогда — разъезжаемся?
Мы посмотрели друг на друга.
— Разъезжаемся, — сказал я. — Не навсегда. Дёмин напишет. Я отвечу. Встретимся. — Встретимся, — сказал Дёмин. — Встретимся, — сказал Бережной.