Я писал записки — для Сереброва, для Малинина, для Сергеева. Не думал, что их — раздают как материал в академии.
— Самойлов.
— Да.
— Я не знал, что их там читают.
— Их — внимательно читают. Я ваш экземпляр — у меня в полевой сумке.
— Покажите.
Он достал. Это была — моя записка про узловую оборону, размноженная на стеклографе. Внизу — пометка «учебный материал, оперативное управление Генштаба, ноябрь 1942 года».
Я держал бумажку.
Огурцов смотрел из-за плеча.
— Серёж.
— Да.
— Ты — в академии преподаёшь.
— Заочно.
— Это и есть — преподаёшь.
— Это — преподаю.
Самойлов смотрел на нас.
— Подполковник. Если бы я знал, что встречу автора — я бы — растерялся раньше.
— Хорошо, что не знал.
— Хорошо.
Я вернул ему бумажку.
— Самойлов. С завтрашнего дня — вы знаете, что мы — одной школы. Этого — достаточно для первого боя.
— Согласен.
— И — последнее. Если что — телефонируйте Окулову. Окулов — телефонирует мне. Я приду.
— Спасибо.
— Не за что.
Тридцать первого января я вернулся в штаб фронта.
Огурцов в дороге был — тише, чем обычно. Думал.
— Сёма.
— Да.
— О чём?
— О том, что ты в академии преподаёшь.
— Не я. Мои записки.
— Это и есть — ты.
— Сёма.
— Я.
— Это меня — тоже задело.
— Знаю.
— Я не знал — что они так далеко расходятся.
— Сейчас знаешь.
— Знаю.
Помолчали.
— Серёж.
— Да.
— Это значит — твоя работа — уже не зависит от тебя.
— В каком смысле?
— Записки — лежат в академии. Их — читают. Они — учат сами. Тебя — там нет, а они — работают.
— Это и Сергеев говорил.
— Я не Сергеев.
— Знаю. Просто — Сергеев говорил то же.
— Тогда — Сергеев и я — согласны.
— Согласны.
— Серёж.
— Да.
— Это значит — ты можешь — отойти.
Я смотрел в окно. Машина шла по укатанной снежной дороге. За окном — поля, перелески, изредка — деревня.
— Сёма.
— Я.
— Я не отойду — пока война идёт.
— Знаю.
— А после — посмотрим.
— Посмотрим.
Третьего февраля — Манштейн начал деблокирующий удар.
Я знал — по той жизни — что у него не получится. Не точно знал — как, но — знал, что — кольцо не разорвут.
Удар шёл — именно через Гнилой Тикич, как Калюжный и опасался. На участке Самойлова.
Я сидел в штабе фронта. На карте — стрелки наступления Манштейна, сходящиеся к участку Самойлова.
Окулов передал — телеграмму через Конева.
«Манштейн начал. Самойлов держит первый рубеж. Подкреплений нужны.»
Конев — спокойно.
— Калюжный. Пусть Самойлов держит. Подкрепления — отправь третий батальон корпусного резерва. Это — всё, что могу дать.
— Так точно.
Я смотрел.
— Конев.
— Да.
— Самойлов держится?
— Держится. По первой сводке — да.
— Хорошо.
Через шесть часов — вторая сводка. Самойлов отошёл со второй позиции на третью, но — порядок не потерял. Это значило — он не растерялся. Он сделал — отход по плану, а не паническое отступление.
Я выдохнул.
Огурцов рядом — не сидел, стоял у меня за спиной, смотрел на карту.
— Сёма.
— Да.
— Самойлов — держит.
— Знаю.
— Я волновался.
— Знаю.
— Сейчас — меньше.
— Хорошо.
Через ещё четыре часа — Манштейн остановился перед третьей линией Самойлова. У него — кончились силы. Не — топливо, не — снаряды. Просто — кончился темп удара. Это — то, что я в декабре сорок второго объяснял Каратаеву: темп противника — главное, что мы можем у него отнять.
К утру четвёртого февраля — Манштейн отошёл, чтобы перегруппироваться.
Самойлов — удержал.
Я взял трубку, попросил соединить с Окуловым.
— Окулов. Ларин.
— Слушаю, подполковник.
— Передайте Самойлову — мою личную благодарность.
— Передам.
— Скажите — он первый бой — прошёл. Сержанты его теперь — примут.
— Передам.
— И — спасибо.
— Не за что.
Я положил трубку.
Конев смотрел на меня.
— Ларин.
— Да.
— Это — была проверка для Самойлова.
— Знаю.
— И — он прошёл.
— Прошёл.
— Спасибо.
— Не за что.
К семнадцатому февраля — котёл ликвидирован.
Около тридцати тысяч немцев — убито или взято в плен. Часть прорвалась — у них всегда какая-то часть прорывается. Но — операция выполнена.
Конев — после ликвидации — собрал штаб. Не для парадного — для рабочего разбора.
— Товарищи. Корсунь-Шевченковский закончен. Спасибо за работу. Завтра — отдых, послезавтра — планирование следующей операции.