Все кивнули.
Я вышел из штабной палатки в свою. Огурцов уже там — сидел у печки.
— Сёма.
— Я.
— Закончили.
— Знаю.
— Тридцать тысяч.
— Тридцать тысяч.
— Свои потери — не такие большие, как могли быть.
— Это — хорошо.
— Это хорошо.
Помолчали.
— Серёж.
— Да.
— Ты — спокойный сегодня.
— Знаю.
— Раньше — после операции — был — напряжённый. Сегодня — нет.
Я подумал.
— Сёма. Я устаю меньше — потому что больше — не делаю руками.
— Знаешь — что делают другие.
— Да. Делают — другие. Я — координирую.
— Это — другая работа.
— Совсем другая.
— Тебе — нравится?
— Не «нравится». Достаточно.
— Хорошо.
Огурцов закурил.
Я сел рядом. Печка трещала. За окном — февральская ночь, ясная, морозная.
— Сёма.
— Да.
— Январь кончился. Февраль на середине. До мая — три месяца с лишним.
— Знаю.
— Не «до Берлина». До нашей старой границы. До Днестра.
— Это первый этап.
— Первый этап.
— Дальше — Белоруссия. Польша. Германия.
— Дальше — много.
— Много. Но — идём.
— Идём.
— Сёма.
— Да.
— Я тебе — что-то скажу.
— Слушаю.
— Если — в этой войне — что-то со мной случится — ты вернёшься в Кубышево один.
Огурцов посмотрел на меня.
— Серёж.
— Да.
— Не говори.
— Я говорю — на всякий случай. Я в штабе, у меня — относительно безопасно. Но — снаряд может прилететь куда угодно.
— Знаю.
— Поэтому — говорю.
— А я — тебе скажу обратное.
— Слушаю.
— Если — что — со мной — ты пойдёшь в Кубышево и заберёшь корову. У моей сестры. Она — твоя.
Я смотрел на него.
— Сёма.
— Я.
— Я не возьму корову.
— Возьмёшь. Сестра ей — не нужна. У неё своя. А моя — тебе.
— Зачем мне корова?
— Затем, что — она наша. Моя — наша. Если я — не приеду, она — пусть будет у тебя.
— Сёма. Это — нелогично.
— Это — логично, — сказал Огурцов. — Корова — не вещь. Корова — это память. У сестры — память о матери. У тебя — память обо мне. Это — правильно.
Я молчал.
— Серёж.
— Да.
— Договорились?
— Договорились.
— Хорошо.
Огурцов докурил.
Я смотрел на огонь в печке.
Корсунь-Шевченковский — закончен. Самойлов — выстоял. В тетради — три новых имени из дивизии Самойлова, никого из ближнего круга. Кубышево — за горизонтом, ждёт. Корова — между нами, как залог.
Это был — первый месяц последнего года.
Идём.
Глава 2
Февраль кончался распутицей.
Это была украинская распутица сорок четвёртого года, та самая, о которой потом в книгах писали как о «грязи, которая выиграла войну за немцев». На самом деле — грязь выиграла за всех. Мы тоже — буксовали в ней одинаково. Танки тонули по башню, грузовики становились без надежды. Кавалеристы и пехота — шли пешком, по колено в чёрной густой жиже.
В штабе у Конева — это всё видно было — как замедление стрелок на карте. Дивизии вместо двадцати километров в сутки делали по три-пять. Это было — обычно для распутицы, но Конев не любил замедление.
— Калюжный.
— Да, товарищ генерал армии.
— Какие у нас потери от грязи?
— В технике — нечем мерить. Не «потери», но — застряло около двадцати процентов транспорта.
— Это много.
— Это много.
— Ларин.
— Да.
— Ваше мнение?
Я думал.
— Конев. Грязь — естественная пауза. Мы не можем её перехитрить. Но — мы можем подготовиться к её концу. Грязь высохнет к началу апреля. У нас — март и половина апреля на подготовку. Если за это время — переоснастим, перегруппируемся, накопим горючее — потом ударим, и Манштейн не успеет.
— Это — план Ватутина, кстати. Он мне писал на прошлой неделе.
— Тогда — у вас с Ватутиным — одна голова.
— Голов — две, мысль — одна. Это бывает у работающих рядом.
Я кивнул.
Конев — впервые за весь день — улыбнулся коротко. Это значило — настроение у него относительно ровное. Корсунь-Шевченковский два месяца назад выгорел успешно, январский Корсунь — оперативная победа фронта в его жизни. Конев был — на крыле.
— Ларин.
— Да.
— Сегодня — телеграмма от Шмыгалёва. Через сутки.
— Да.
— Шукшин — слёг.
Я смотрел на него.
— Слёг — в каком смысле?
— Тиф.
Я молчал.
— Сейчас — в санбате. В тяжёлом состоянии. Шмыгалёв пишет — «может не выздороветь».