Впереди — долгий путь назад. Сначала на восток, к своим. Потом вместе с армией — обратно на запад. Это займёт три года. Три года, за которые погибнут миллионы — и некоторые из тех, кто идёт сейчас за моей спиной.
Я встал, надел вещмешок.
Некоторые. Но не все.
Постараюсь.
Глава 6
Слоним горел.
Мы увидели дым ещё за двадцать километров — густой, чёрный, поднимался столбом и расплывался в верхних слоях воздуха в широкое грязное пятно. Я смотрел на этот дым и думал: значит, штаб ушёл. Или не успел уйти. В любом случае — Слоним нам не поможет.
Капустин шёл рядом, тоже смотрел на дым.
— Наши? — спросил он.
— Вряд ли, — сказал я. — Наши, когда отступают, жгут склады и мосты. Это другой дым — жилой. Горит в центре города, не на окраинах.
— Немцы жгут.
— Немцы жгут.
Он помолчал.
— Значит, они уже там.
— Уже там.
Я ожидал вопроса — что делаем дальше. Но Капустин не спросил. Просто шёл и смотрел на дым с тем выражением, которое я уже научился читать: он переваривает информацию, перестраивает план, ищет следующий шаг. Не паникует, не застывает — работает внутри.
Хороший командир.
— Барановичи, — сказал я.
— Что?
— Следующая точка — Барановичи. Это ещё восемьдесят километров на восток. Там железная дорога — узловая станция, туда стянуто снабжение. Если штаб армии ушёл из Слонима — скорее всего туда.
— Скорее всего, — повторил он с лёгкой иронией.
— Скорее всего, — согласился я. — Других вариантов нет.
Он кивнул. Мы сменили курс — чуть севернее, чтобы обойти Слоним по широкой дуге.
К вечеру третьего дня у нас заканчивалась еда.
Трофейные консервы — шесть банок на тридцать четыре человека — съели ещё в обед. Хлеб от Власовича закончился с утра. Оставалось то, что у кого было с собой с самого начала, — у кого сухари, у кого горсть крупы в тряпице, у кого ничего.
Я шёл и думал о еде с профессиональной отстранённостью. Человек без воды — трое суток, без еды — трое недель. Мы были на третий день, голодные, но функциональные. Темп упадёт к пятому дню, к седьмому начнутся серьёзные проблемы. Значит, надо было решить вопрос раньше.
Деревня появилась внезапно — мы вышли из леса на холм, и внизу в низине я увидел десяток хат, огороды, речку. Маленькая, безымянная, таких в Белоруссии тысячи.
Я остановился, поднял руку.
— Ждите.
Пошёл вперёд один — осмотреть. Спустился по склону, обошёл деревню по краю огородов. Следов немцев не было — ни окурков, ни следов протектора, ни битого стекла. Деревня жила: дым из труб, куры во дворах, на огороде женщина полола грядку. Мирно.
Я вернулся.
— Чисто, — сказал Капустину. — Немцев не было.
— Пока не было.
— Пока не было, — согласился я. — Нам нужна еда. Здесь можно попробовать.
Капустин думал секунду.
— Ты идёшь?
— Я говорю по-белорусски немного. Ну, понимаю. Лучше вы.
Он кивнул.
— Пойдём вместе.
Хозяйка звали Надеждой Ивановной. Лет пятидесяти, крепкая, руки рабочие. Мужа нет — погиб на Финской, сыновья призваны ещё в мае. Она смотрела на нас из-за плетня с тем особым белорусским взглядом, в котором читалось всё сразу: и жалость, и усталость, и осторожность.
— Есть у вас чего поесть? — спросил Капустин. — Мы заплатим.
— Чем заплатите? — спросила она без враждебности. Просто вопрос.
— Чем скажете.
Она смотрела на нас долго. Потом перевела взгляд — за нами, туда, где на опушке стояла рота. Тридцать четыре человека, молодые, пыльные, худые уже после трёх дней.
— Много вас, — сказала она.
— Много, — согласился Капустин.
— Заходите, — сказала она. — Что есть — дам.
Она дала картошку — большой чугунок, варёная в мундире — и хлеб, две буханки. Молоко в глиняном кувшине. Лук, огурцы с огорода.
Мы ели во дворе, сидели на земле и на жердях забора. Молча — голодные люди не разговаривают. Я ел медленно, заставлял себя — знал, что на голодный желудок нельзя быстро, особенно после трёх дней.
Петров Коля съел свою долю и смотрел на пустой котелок с видом человека, которому предложили рай, но пустили только в прихожую.
— Ещё хочешь? — спросил я.
— Хочу, — признался он.
— Потерпи. Сразу много — плохо.
— Знаю, — сказал он. — Вы всё знаете.
— Не всё.