Я смотрел на него.
— Спасибо, — сказал я. Второй раз за день — и снова не нашёл другого слова.
— Не за что, — сказал он снова. — Я просто говорю, что вижу.
Он встал, пошёл проверить часовых.
Я лёг на еловые ветки и смотрел в небо. Здесь, в лесу, небо было видно только в просветах между кронами — маленькие кусочки темноты со звёздами. Я находил созвездия — машинально, привычка штурмана в том теле, которого больше нет. Медведица. Кассиопея. Полярная.
Полярная на севере. Нам — на восток.
Я думал о том, что Капустин сказал: не знаю, кто ты, и не буду больше спрашивать. Это была редкая мудрость. Большинство людей — в любом времени — не могут остановить вопрос. Им нужно знать, классифицировать, поставить человека в ячейку. Капустин умел работать с неизвестным. Принимал факты, не требуя объяснений.
Жалко будет, если его убьют.
Я снова поймал себя на этой мысли и снова заставил себя не развивать её дальше. Нельзя думать о каждом — кто выживет, кто нет. Сойдёшь с ума. Делай своё дело и смотри, что получается.
Капустин объявил о звании утром пятого дня.
Мы уже собирались выдвигаться — вещмешки на плечах, люди в цепочке. Капустин сказал: подождите — и все встали.
Он вышел вперёд. Достал из планшета маленький листок — я видел, что он что-то писал ночью при свете маленького огарка. Зачитал:
— Приказом по роте за проявленную инициативу, тактическую грамотность и успешные действия по выводу личного состава из-под огня противника, организацию засады и захват трофейного вооружения — красноармеец Ларин Сергей Иванович назначается командиром первого отделения и представляется к присвоению звания ефрейтор.
Тишина.
Я стоял и смотрел на него. Он смотрел на меня. Выражение лица у него было абсолютно серьёзное — не торжественное, не пафосное, просто серьёзное. Как у человека, который сделал то, что считает правильным, и не нуждается в аплодисментах.
— Это, конечно, не приказ по армии, — сказал он. — До штаба нам ещё идти. Но пока — это моё решение, и оно в силе.
— Есть, — сказал я.
— Принято?
— Принято.
Огурцов кашлянул. Я посмотрел в его сторону — он смотрел куда-то в сторону с видом человека, которому хочется ухмыльнуться, но он держится.
Петров Коля смотрел на меня открыто — просто смотрел, с тем выражением, которое я уже перестал пытаться точно формулировать. Что-то среднее между «я так и знал» и «теперь понятно».
Харченко переложил пулемёт с плеча на плечо.
— Командир отделения, — сказал он себе под нос. — Хорошо хоть пулемёт не мне командовать.
Кто-то тихо хохотнул. Напряжение чуть спало.
— Выдвигаемся, — сказал Капустин.
Мы пошли.
Я шёл и думал об этом листке бумаги в планшете Капустина.
Ефрейтор. Первое звание. В той жизни я получил первое звание — лейтенанта — после двух лет училища, торжественно, с погонами и речью командира. Здесь — листок бумаги, написанный при свете огарка, в белорусском лесу на четвёртый день войны.
Но это было настоящее. Может быть, даже более настоящее, чем то, первое.
Огурцов поравнялся со мной.
— Поздравляю, значит, — сказал он.
— Спасибо.
— Ефрейтор — это уже что-то.
— Это почти ничего, — сказал я.
— Почти, — согласился он. — Но лучше, чем совсем ничего. — Он помолчал. — Слушай, а ты зачем им всем помогаешь?
Я посмотрел на него.
— В смысле?
— Ну, — он поискал слово, — ты мог бы просто идти. Ориентируешься ты хорошо, немецкий знаешь, один бы прошёл, наверное. Зачем с нами возиться?
Хороший вопрос. Честный.
Я думал секунду, что ответить. Правда была такой: я не мог бросить их, потому что знал, что с ними будет без нормального командования. Знал статистику — из окружений июня сорок первого выходили единицы, и не потому что путь был невозможен, а потому что люди паниковали, шли не туда, открывали огонь не вовремя, попадали в засады из-за того, что шли по дорогам. Я мог изменить эти шансы — не для всей армии, но для этих тридцати четырёх.
Но это объяснение было слишком длинным и слишком странным.
— Так интереснее, — сказал я.
Огурцов смотрел на меня.
— Интереснее, — повторил он.
— Один — это просто ходьба, — сказал я. — С людьми — это задача.
— Любишь задачи?
— Люблю, — сказал я. И это тоже было правдой.
Он думал какое-то время, пока мы шли.
— Странный ты, Ларин, — сказал он наконец. — Но нормальный странный. Бывают ненормальные странные — те хуже.
— Бывают, — согласился я.