— Понял, — сказал он.
— Не раньше первого выстрела. Ждёшь.
— Понял.
— Петров.
— Да?
— Это третий бой.
Он смотрел на меня секунду. Потом что-то изменилось в лице — не улыбка, что-то серьёзнее.
— Помню, — сказал он.
Мы залегли.
Ждать пришлось сорок минут.
Сорок минут неподвижно, в мокрой от росы траве, с росой на шее и в ботинках — это испытание отдельное. Тело затекает, внимание распыляется. Я следил за своим отделением — видел, как Лытвин пошевелился раньше времени, поймал его взглядом, покачал головой. Он замер.
Грузовики я услышал за две минуты до появления. Тот же характерный звук — гружёный, двигатель работает тяжело. Два, интервал тот же, что вчера. Шли в ту же сторону.
Я ждал.
Первый грузовик вошёл в изгиб. Я видел кабину — водитель один, смотрит на дорогу. Рядом — пассажир, голова опущена, дремлет. Дистанция двадцать метров, пятнадцать, десять.
— Огонь, — сказал я.
Не крикнул — сказал. Этого было достаточно.
Следующие несколько секунд были шумными.
MP-38 у меня — очередь по кабине первого грузовика. Справа и слева — трёхлинейки, несколько выстрелов почти одновременно. Первый грузовик вильнул, съехал на обочину, уткнулся в дерево. Двигатель заглох.
Второй грузовик затормозил — резко, занесло на гравии. Из кабины выскочил человек, побежал назад. Огурцов выстрелил — один раз. Человек упал.
С правой стороны второго грузовика — движение. Из кузова выпрыгнул боец, откатился в кювет, я видел автомат. Охрана всё-таки была — в кузове, я не учёл.
— Кювет справа! — крикнул я.
Деревянко уже видел. Он швырнул гранату — не M24, свою, F-1, которая у него оставалась с Гродно. Граната упала в кювет. Взрыв — осколки по брезенту второго грузовика, кто-то закричал в кузове.
Тишина.
Пять секунд тишины — тех, которые после боя всегда кажутся длиннее всего остального.
— Проверить! — сказал я.
Мы вышли на дорогу быстро, рассредоточившись. Я — к первому грузовику. Огурцов и Лытвин — ко второму. Харченко снял пулемёт с позиции, держал дорогу впереди.
Первый грузовик: водитель и пассажир убиты. В кузове — ящики. Я ударил по одному прикладом, вскрыл. Патроны — 7,62, советский калибр. Трофейные, захваченные где-то. Я выдохнул.
Второй грузовик: водитель убит. В кузове — раненый, немецкий солдат, держится за бок, смотрит на меня. Живой. В кювете — тот, кого накрыло гранатой Деревянко: тоже живой, контужен, сидит в кювете и моргает.
— Сюда, — сказал я по-немецки, показав рукой.
Они не двигались. Тот, что в кювете, поднял руки.
— Ларин, — позвал Огурцов. — Что с ними?
— Берём.
— Куда берём?
— В лагерь. Они говорят — мы слушаем.
Фомин посмотрел на меня с выражением, в котором читалось несогласие. Я поймал его взгляд.
— Фомин.
— Да.
— Помоги раненому выйти из кузова.
Он помолчал секунду. Потом пошёл.
Грузили быстро — у нас было минут восемь, не больше.
В первом грузовике: ящики с патронами — семь ящиков, каждый килограммов двадцать. Ящик консервов. Два ящика с медикаментами — бинты, морфий, что-то ещё, я не стал разбирать сейчас. Канистра с топливом — не нужна, но взяли.
Во втором грузовике: ещё патроны, другой калибр — немецкий, 7,92. К нашим трёхлинейкам не подходит, но к трофейным карабинам — да. И ещё один ящик, я открыл: немецкие армейские пайки, двадцать штук.
Итого: семь ящиков своих патронов, четыре ящика немецких, еда, медикаменты.
Я смотрел на это и думал: для сорока шести человек в лесу — это несколько недель. Это меняло наше положение принципиально.
— Всё берём, — сказал я. — Харченко — пулемёт сюда, он прикрывает. Остальные — тащат.
— Не донесём, — сказал Лытвин.
— Донесём, — сказал я. — Разделить по людям. Каждый берёт столько, сколько может нести. Что не можем — прячем в лесу, потом вернёмся.
Мы взяли столько, сколько могли. Я нёс ящик на плече — тяжело, молодое тело справлялось. Два немецких пленных шли между нами, руки связаны спереди — связал Деревянко, аккуратно, не жёстко.
До лагеря — четыре километра лесом.
Петров Коля шёл рядом. Нёс ящик с патронами, покрякивал от веса, но нёс.
— Ларин, — сказал он через километр.
— Что.
— Это был третий бой.
— Был.
— Я нормально сделал?
Я думал секунду.
— По кабине бил?
— По кабине.
— Раньше команды открыл огонь?
— Нет.
— После команды медлил?
— Нет.
— Тогда нормально сделал, — сказал я.
Он шёл и молчал. Потом: