Но они же бывают очень нужны — когда реальность совпадает с верой. Тогда это сила, а не слабость.
— Теперь политрук есть, — сказал он.
За ужином — мы ели трофейные консервы, разогретые на небольшом огне, — Зуев сидел рядом с Капустиным и задавал вопросы. Методично, по списку — чувствовалось, что список у него в голове готовый. Боевой состав, вооружение, дисциплина, политико-моральное состояние личного состава.
Капустин отвечал коротко.
Я ел и слушал, не вмешиваясь.
На вопрос о политико-моральном состоянии Капустин сказал: «Нормальное. Люди воюют.» Зуев записал что-то в блокнот.
Потом он спросил:
— Кто командует разведкой?
— Ефрейтор Ларин, — сказал Капустин и кивнул в мою сторону.
Зуев повернулся ко мне. Посмотрел — изучающе, как смотрят люди, которые профессионально оценивают других людей.
— Ларин? — сказал он.
— Да.
— Ефрейтор?
— Так точно.
— Давно служите?
— С апреля, — сказал я.
— Образование?
— Семь классов.
Он смотрел на меня ещё секунду.
— И вы командуете разведкой?
— Пока — да.
— На каком основании?
Это был не враждебный вопрос — просто вопрос человека, который привык к структуре и в её отсутствие испытывает дискомфорт. Я понимал это.
— На основании того, что умею это делать, — сказал я.
— Умение должно быть подтверждено документально, — сказал Зуев.
— В документах Ларина написано то, что он сделал, — сказал Капустин спокойно. — Это лучше любой справки об образовании.
Зуев посмотрел на Капустина. Потом снова на меня. Потом что-то написал в блокноте.
— Хорошо, — сказал он. — Продолжайте.
Я продолжал есть.
Первый конфликт с Зуевым случился на следующий день — утром, до завтрака.
Я проводил занятие с отделением: учил Лытвина и Бокова тому, что они до сих пор не освоили — переход открытого пространства перекатами, работа в паре. Зуев подошёл, встал рядом, наблюдал.
Потом сказал:
— Ларин.
Я не остановил занятие.
— Ларин, — повторил он.
— Одну минуту, товарищ политрук.
Минута прошла. Я отпустил Лытвина и Бокова, повернулся к Зуеву.
— Слушаю.
— Вы не провели политчас, — сказал он.
Я смотрел на него.
— Когда он должен быть?
— По уставу — утром, перед занятиями.
— По уставу также перед занятиями личный состав должен быть накормлен, иметь нормальное снаряжение и базироваться в расположении части, — сказал я. — Мы в лесу на девятый день войны. Устав применяем по возможности.
Зуев смотрел на меня.
— Политработа — это не опция, — сказал он. — Это часть боевой подготовки.
— Согласен, — сказал я. — Но люди, которые не умеют переходить открытое пространство, погибнут раньше, чем политработа им поможет. Поэтому — сначала это, потом политчас. Если время останется.
— Время должно оставаться всегда.
— В реальной жизни — не всегда, — сказал я.
Зуев смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинал узнавать: он не злился, он был разочарован. Как человек, который ожидал найти порядок и обнаружил хаос.
— Я поговорю с товарищем Капустиным, — сказал он.
— Пожалуйста, — сказал я.
Он ушёл. Я позвал Лытвина и Бокова обратно.
Капустин выслушал Зуева, выслушал меня, и принял решение, которое я счёл мудрым: политчас — двадцать минут утром, до физической подготовки. Двадцать минут — это компромисс, который не устроил никого полностью и поэтому был, вероятно, правильным.
Зуев проводил политчас старательно.
Я на первом сидел и слушал — не из уважения к процессу, а из профессионального интереса: хотел понять, как он работает с людьми. Зуев говорил хорошо — чётко, без занудства, с примерами. О том, почему мы воюем. О том, что враг силён, но не непобедим. О Гражданской войне — как тогда тоже было плохо, и тоже победили.
Люди слушали. Не все внимательно, но слушали.
Деревянко слушал внимательно — у него было лицо человека, которому важно понимать, за что он рискует жизнью. Огурцов слушал с нейтральным выражением человека, который в целом согласен, но не намерен демонстрировать это специально. Харченко не слушал совсем — смазывал пулемёт, делал это тихо и аккуратно, никому не мешал.
Петров Коля слушал открыто, как слушают молодые люди, когда говорят что-то важное и оформленное в слова. Иногда он чуть наклонял голову — влево, как птица, которая прислушивается. Я заметил эту его привычку ещё в первые дни: так он делал, когда что-то по-настоящему доходило.