— Война жёсткая, — сказал Зуев. — Жёсткие меры необходимы.
— Иногда жёсткие меры убивают тех, кого должны спасать, — сказал я.
Молчание.
— Вы не согласны с приказом, — сказал он. Не обвинение — просто констатация.
— Я выполняю приказы, — сказал я. — Это не то же самое, что соглашаться.
Зуев смотрел на меня долго. В глазах было что-то сложное — борьба между убеждением и чем-то другим, что он, может быть, сам не мог назвать. Он был молод, этот политрук. Молод так, как бывают молоды только люди, у которых ещё не было времени разочароваться в том, во что верят. Это делало его уязвимым — и одновременно по-своему сильным.
— Вы опасный человек, Ларин, — сказал он наконец.
— В каком смысле?
— В том, что вы думаете, — сказал он. — Слишком много и слишком самостоятельно.
— Это плохо?
— Это опасно, — повторил он. — Для вас в первую очередь.
Я смотрел на него. В словах была не угроза — предупреждение. Искреннее, как всё, что он делал. Он говорил мне правду так, как он её понимал.
— Спасибо, — сказал я.
— Не за что, — сказал он. И встал — пошёл в лагерь.
Следующие несколько дней Зуев наблюдал за мной.
Не агрессивно, не демонстративно — просто я чувствовал его взгляд. Он смотрел на занятия, смотрел на разведку, смотрел на то, как я разговариваю с людьми. Записывал что-то в блокнот.
Я работал как обычно и не менял ничего.
На третий день после его прихода случилось кое-что, что изменило между нами расстановку.
Мы вернулись с разведки — я, Огурцов и Деревянко. Нашли новую точку: узкий мост через болото, по которому ходили немецкие грузовики. Маленький, деревянный, замена того, у которого мы уже работали. Хорошая позиция.
Я докладывал Капустину, Зуев сидел рядом и слушал. Когда я закончил, он спросил:
— Вы планируете ещё одну засаду?
— Планирую, — сказал Капустин.
— Это ответные действия немцев?
— Вероятно, — сказал я. — Они зачистили первое место. Сюда ещё не дошли.
— Не дошли сейчас, — сказал Зуев. — Дойдут после второй засады.
— Дойдут, — согласился я. — Поэтому после второй — меняем место базирования.
Зуев смотрел на схему.
— Куда?
Я показал. Он смотрел долго — изучал, думал.
— Там болото с севера, — сказал он.
Я посмотрел на него.
— Откуда вы знаете?
— Я шёл оттуда, — сказал он. — Три дня назад. Обходил болото.
— Большое?
— Километра три. Непроходимое — без гати.
Я смотрел на него. Это была конкретная информация, которой у меня не было. Он знал местность с другой стороны — с востока, откуда шёл.
— Расскажите подробно, — сказал я.
И он рассказал — точно, с деталями. Где болото, где его края, где единственная тропа. Явно человек, который наблюдателен от природы и умеет запоминать местность.
— Гать можно сделать за день, — сказал я. — Если знать где.
— Примерно знаю, — сказал Зуев.
— Покажете на схеме?
Он взял карандаш и нанёс — аккуратно, с объяснениями. Болото, его берега, тропа, место где можно навести гать.
Я смотрел на схему и думал: вот и польза от политрука. Не та, которую он сам ожидал — но настоящая.
— Спасибо, — сказал я.
Он поднял взгляд — и в первый раз за все дни в его лице было что-то, что я назвал бы удовлетворением. Не торжество, не снисхождение — просто удовлетворение человека, который сделал что-то нужное.
— Пожалуйста, — сказал он.
Вечером я сидел у ручья и вносил правки в схему.
Зуев подошёл сам — без повода, просто сел рядом.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Я думал о нашем разговоре. О приказе двести семьдесят.
— И?
— Вы сказали — жёсткие меры убивают тех, кого должны спасать. — Он помолчал. — Я понимаю, что вы имели в виду.
Я ждал.
— Я не согласен, — сказал он. — Но понимаю.
— Этого достаточно, — сказал я.
— Нет, — сказал он. — Для меня — нет. Я должен или соглашаться, или не соглашаться. Понимать без позиции — это не моё.
— Это честно, — сказал я.
Он смотрел на воду.
— Вы странный человек, Ларин.
— Мне уже говорили.
— Вы не такой, каким кажетесь.
— Каким я кажусь?
— Красноармейцем первого года службы из Воронежа с семью классами образования, — сказал он. — Таким вы не кажетесь совсем.
— А каким кажусь?
Он думал.
— Человеком, который уже всё видел, — сказал он наконец. — Всё — и всё равно делает своё дело. Такое бывает у очень старых солдат или у очень необычных людей.
Молчание.
— Я буду за вами наблюдать, — сказал он. — Не как особист — не бойтесь. Просто наблюдать.