— Я знаю, — сказал я.
— И если найду объяснение — скажу вам.
— Интересно будет услышать, — сказал я искренне.
Он встал, пошёл в лагерь. Потом остановился, обернулся.
— Ларин.
— Да.
— Те двое немцев. Которых вы привели живыми.
— И?
— Я разговаривал с одним из них, — сказал Зуев. — Ганс Меллер. Он показал мне фотографию жены и ребёнка.
Я смотрел на него.
— Зачем он вам это показал?
— Я спросил, есть ли у него семья, — сказал Зуев просто. — Он показал.
— И?
— Ребёнку три года. Девочка. Зовут Эрика.
Я молчал.
— Я не знаю, зачем вам это говорю, — сказал Зуев. — Просто говорю.
Он ушёл.
Я сидел у ручья и думал о девочке по имени Эрика. Три года. Отец в плену в белорусском лесу. Мать в Дрездене — или где он там говорил, Меллер.
Я знал, что будет с Дрезденом. Знал это так же точно, как знал, что будет с Минском и Киевом и Берлином. Дрезден будет в феврале сорок пятого. Огонь, который сделает то, что делает огонь.
Девочке Эрике к тому времени будет семь лет.
Я встал, убрал схему в планшет — Капустин отдал мне свой планшет после того, как у меня появилась тетрадь и схемы.
Зуев наблюдал за мной. Это было неудобно, но не опасно — пока. Он был честным человеком, а честные люди предсказуемы. Он скажет, что думает, прямо в лицо, и это всегда лучше, чем человек, который думает одно, а говорит другое.
С Зуевым можно было работать.
Я вернулся в лагерь, лёг на еловые ветки, закрыл глаза.
Завтра — гать через болото. Послезавтра — засада у второго моста. Потом — смена места базирования.
Работы хватало.
Глава 10
Гать строили весь день.
Зуев показал место — он не соврал: тропа вдоль болота была именно там, где он говорил, и место для гати оказалось единственно возможным: узкое, метров восемь, дно относительно твёрдое под полуметром воды. Дальше в обе стороны — топь, в которой человек уходил по пояс с первого шага.
Я разделил людей на три группы.
Первая — рубит жерди: в лесу рядом молодой ельник, стволы ровные, сантиметров десять в диаметре. Таких нужно много — я прикинул, восемь метров ширины, жерди поперёк через каждые тридцать сантиметров, два слоя. Около шестидесяти жердей.
Вторая — укладывает: входить в болото, держать жердь горизонтально, опускать, крепить к соседней проволокой — у нас была проволока с трофейного мотоцикла.
Третья — охрана периметра: Огурцов с четырьмя людьми, ходят по кругу, смотрят. Если немцы — уходим немедленно, гать бросаем.
Капустин руководил первой группой. Зуев попросился во вторую — войти в болото и укладывать жерди. Я посмотрел на него.
— Вы в болоте бывали?
— Нет, — сказал он.
— Тогда сначала посмотрите как, потом войдёте.
Он смотрел ровно.
— Я справлюсь.
— Не сомневаюсь, — сказал я. — Но посмотрите сначала.
Он посмотрел. Потом вошёл — осторожно, нащупывая дно. Болото приняло его по колено, потом по бедро, потом стабилизировалось. Он нашёл твёрдое дно, выровнялся, принял жердь.
Работал хорошо — без жалоб, без лишних движений.
Я входил сам — контролировал укладку. Вода тёмная, торфяная, холодная даже в июне. Запах особый: болотный, густой, живой. Я укладывал жерди рядом с Зуевым, мы работали молча — молчание было рабочим, хорошим.
Через час он сказал:
— Вы знаете, как строить гати.
— Знаю.
— Откуда?
— Читал.
Он помолчал.
— Вы очень много читали.
— Очень, — согласился я.
Больше он не спрашивал.
Харченко, который рубил жерди на берегу, работал молча и быстро — топор у него ходил ровно, без лишних движений, как у человека, который делал это тысячу раз. Я смотрел на него краем глаза и думал: вот кто никогда не удивляет в плохую сторону. Молчит, делает, несёт. Пулемёт, жерди, всё равно — лишь бы дело.
Гать закончили к вечеру.
Восемь метров — ровные, крепкие, держали человека с грузом без прогиба. Я прошёл по ней туда и обратно, попрыгал в середине. Нормально.
Капустин прошёл следом.
— Держит.
— Держит, — согласился я.
— Продержится сколько?
— Недели две, если не трогать. Потом жерди начнут гнить. Но нам нужна неделя — не больше.
Он смотрел на гать. Болото за ней уходило в лесной сумрак — тихое, чёрное, неподвижное.
— Это запасной выход, — сказал он.
— Да. Если немцы придут с востока или с юга — уходим через болото. Они сюда не пойдут — не знают, что есть гать.