Первая мина — двадцать минут работы. Вторая — быстрее, пятнадцать. К восьмой я работал за восемь минут каждую.
Мышечная память — интересная вещь. В этом теле не было памяти о минах. Но голова знала точно, что делать, и руки следовали за головой.
К полудню поставил восемь. Отошли в лес, ждали.
Первая сработала через три часа.
Звук взрыва — тяжёлый, плотный, не похожий на артиллерию. Потом — тишина. Потом далёкий шум — машины остановились, крики, команды.
Огурцов сидел рядом, слушал.
— Точно по машине? — спросил он.
— Судя по звуку — да, — сказал я.
— Много там?
— Зависит от того, что за машина. Если грузовик с людьми — много.
Он молчал. Я тоже. Мы оба смотрели в сторону дороги, откуда доносился шум, — и думали каждый о своём, и оба знали, что думаем примерно об одном, и оба предпочитали об этом не говорить. Иногда молчание точнее слов.
— Тебя это беспокоит? — спросил я наконец.
— Нет, — сказал он. — Просто думаю.
— О чём?
— О том, что раньше война была — кто-то стреляет, ты стреляешь. Видишь. А мины — ты закопал и ушёл, а они там сами. Как-то по-другому.
Я посмотрел на него. Он думал об этом правильно — это был честный вопрос о природе дистанционного убийства, который задавали себе все солдаты, которые переходили от стрелкового оружия к безличному.
— По-другому, — согласился я. — Но результат тот же.
— Результат тот же, — повторил он. — Да.
Он замолчал и больше не возвращался к этому.
Зуев нашёл меня вечером.
Я сидел и писал в тетради — не схему, просто записи. Что сделано, что планируется, какие ресурсы. Привычка из той жизни — записывать, структурировать, не держать всё в голове.
— Штайнер просит отпустить, — сказал Зуев.
— Я знаю. Рана у него затянулась?
— Почти.
— Подождём ещё день, — сказал я. — Потом отпустим.
Зуев сел рядом.
— Он рассказал мне ещё кое-что, — сказал он.
— Что?
— Про деревни. — Зуев помолчал. — Они жгут деревни. Если находят следы помощи партизанам — жгут вместе с людьми.
Я знал это. Знал из истории, из документов, из цифр. Знал, что это будет — здесь, в Белоруссии, масштабнее, чем где-либо.
— Знаю, — сказал я тихо.
— Вы знаете?
— Логика карательных операций, — сказал я осторожно. — Это их метод. Устрашение населения.
Зуев смотрел на меня.
— Вы говорите об этом как о теории.
— Я говорю об этом как о факте, который нужно учитывать, — сказал я.
— Как учитывать?
— Деревни, которые нам помогают, — минимальный контакт. Брать только то, что дают сами. Не задерживаться. Не оставлять следов.
— Это значит — оставить их без защиты.
— Это значит — не подвергать их риску, — поправил я. — Мы не можем защитить каждую деревню. Нас сорок восемь человек.
— Нас могло бы быть больше, — сказал Зуев.
Я посмотрел на него.
— Местные, — сказал он. — Мужчины. В деревнях есть мужчины, которых не призвали. Они могут воевать.
Это была правильная мысль. Я думал о ней сам — и отложил, потому что сначала нужно было стабилизировать то, что есть.
— Возможно, — сказал я. — Когда встанем на новом месте.
— Не здесь?
— Здесь у нас две недели, — напомнил я. — После — уходим. На новом месте — можно думать о расширении.
Зуев думал.
— Хорошо, — сказал он. — Но я хочу говорить с местными. Это моя работа — люди, агитация, организация.
— Говорите, — сказал я. — Только аккуратно.
— Я умею аккуратно.
— Знаю, — сказал я. И это было правдой: Зуев при всей своей идейности был аккуратен. Он не рубил сплеча, не давил. Он убеждал — терпеливо, методично, с конкретными аргументами.
Хороший инструмент, если в правильных руках.
Он встал.
— Ларин.
— Да.
— Штайнер сказал ещё одну вещь. Про вас.
Я смотрел на него.
— Он сказал, что вы говорите по-немецки без акцента.
— Без акцента?
— Почти, — поправил Зуев. — Он сказал — «как образованный немец». Не как иностранец.
Молчание.
— Ваш Герман Карлович был, видимо, очень хорошим учителем, — сказал Зуев ровно.
— Был, — сказал я.
— Он научил вас говорить без акцента. Читать тактические наставления. Строить гати. Снимать часовых. Ставить мины.
— Разные учителя, — сказал я. — Герман Карлович — только язык.
— Понятно, — сказал Зуев. И ушёл.
Я сидел и смотрел ему вслед.
Зуев складывал картинку. Методично, без спешки — как человек, который умеет думать и не торопится с выводами. Рано или поздно картинка сложится — или не сложится, потому что правильного ответа у него нет в списке возможных.