Не сложится.
Я вернулся к тетради.
Штайнера отпустили на следующий день.
Я говорил с ним перед уходом — коротко.
— Вы пойдёте на запад, — сказал я по-немецки. — Не в сторону дорог — через лес, на запад. Встретите своих — скажете, что вас взяли в плен, держали в яме, вы бежали. Где держали — не знаете, ориентировались плохо.
— Почему я должен это говорить? — спросил он.
— Потому что альтернатива — оставить вас здесь, — сказал я. — А здесь через две недели будет зачистка. Вы хотите здесь остаться?
Он думал секунду.
— Нет.
— Тогда идите на запад и говорите то, что я сказал.
Он смотрел на меня.
— Вы говорите по-немецки как немец, — сказал он.
— Хороший учитель был, — сказал я.
Он ещё секунду смотрел. Потом кивнул и пошёл в лес.
Я смотрел ему вслед.
Меллера — первого пленного, с фотографией дочки — отпустили ещё раньше, Капустин решил. Тот ушёл тихо, не оглядываясь. Штайнер оглянулся один раз — у края леса. Постоял секунду, как будто хотел что-то сказать — или просто запомнить. Потом исчез между деревьев.
Огурцов встал рядом.
— Думаешь, не предаст?
— Не знаю, — сказал я. — Но если расскажет — скажет только то, что видел здесь. А здесь мы скоро не будем.
— Мудрёно.
— Просто, — сказал я. — Мы уходим. Он расскажет то, что уже неважно.
Огурцов думал.
— Ладно, — сказал он. — Убедил.
Последние три дня перед уходом я работал с минами.
Оставшиеся двадцать четыре — все поставил. На четырёх дорогах, в разных местах. Не кучно — по две-три на дорогу, с интервалами. Чтобы не понять сразу, где кончается заминированный участок.
Сработало ещё дважды — я слышал взрывы. Один раз — два взрыва подряд, значит, колонна шла плотно.
Зуев слышал и каждый раз смотрел на меня — спрашивал взглядом. Я пожимал плечами: работа.
В последний вечер перед уходом Капустин собрал всех.
— Завтра выдвигаемся на север, — сказал он. — Идём лесом, без дорог. Темп — как позволяет местность. Арьергард — Огурцов и Деревянко. Авангард — Ларин.
— Далеко идём? — спросил Фомин.
— До нового места, — сказал Капустин. — Сколько займёт — столько.
— А там что?
— Там воюем дальше, — сказал Капустин.
Это был весь ответ, который он дал. И этого было достаточно.
Потом был ужин — последние трофейные консервы, разогретые. Люди ели, разговаривали негромко. Кто-то чинил сапог. Харченко разобрал пулемёт в очередной раз — для него это было чем-то вроде медитации.
Зуев сидел отдельно, писал в блокноте.
Я подошёл.
— Что пишете?
Он не скрыл — показал. Это был не донос, не рапорт. Это были заметки — наблюдения о людях, о настроении, о том, что говорят вечерами. Зуев писал как этнограф — внимательно, без оценок, просто фиксировал.
— Для кого? — спросил я.
— Для себя пока, — сказал он. — Когда выйдем к своим — будет доклад.
— Там будет и про меня?
— Будет, — сказал он просто.
— Что напишете?
Он думал секунду.
— Напишу, что вы — лучший боец, которого я видел, — сказал он. — И что я не знаю, кто вы.
— Это честно, — сказал я.
— Стараюсь, — сказал он.
Я лёг спать рано — завтра длинный переход, силы нужны.
Лежал и смотрел в еловые ветки над головой. Пуща дышала вокруг — огромная, тёмная, живая. Где-то далеко филин кричал — методично, через равные промежутки, как часовой. Я слушал его и думал о том, что птица эта сидит здесь, в пуще, каждую ночь — и до войны сидела, и после войны будет сидеть. Ей не было дела ни до нас, ни до немцев, ни до гати через болото.
Мы уходили из пущи.
За нами оставались двадцать четыре мины на четырёх дорогах, гать через болото, которую никто не найдёт, два отпущенных пленных и несколько немецких колонн, которые больше не дошли туда, куда ехали.
Небольшой счёт за десять дней.
Я думал: что будет дальше. Новый лес, новые дороги, новые засады. Где-то к осени — выход к регулярным частям, если повезёт. Или — остаться в лесу до зимы. Или что-то третье.
Неизвестно.
Первый раз за всё время я поймал себя на том, что не знаю точно, что будет. Не в глобальном смысле — глобально я знал: Москва выстоит, Сталинград переломит, Курск закрепит. Но вот это — что будет с этими сорока восемью людьми, с этим отрядом в этом лесу — этого я не знал.
Это было странное чувство.
Не плохое. Просто — живое.
Я закрыл глаза.
Глава 11
Своих мы нашли на двадцать третий день.
Не вышли — именно нашли: наткнулись в лесу на разведчиков отдельного стрелкового батальона, которые сами искали хоть кого-нибудь своих в этом лесу. Два молодых бойца, перепуганных, с трёхлинейками наперевес — увидели нас и чуть не открыли огонь.