Огурцов среагировал раньше:
— Свои! — крикнул он. — Не стрелять, мать вашу!
Они не выстрелили. Стояли, смотрели на колонну, которая выходила из леса — пятьдесят один человек, потому что к нам за две недели в пуще прибилось ещё трое. Смотрели с тем выражением, с которым смотрят на то, чего не ожидали.
— Сколько вас? — спросил один.
— Пятьдесят один, — сказал Огурцов.
— Вы откуда?
— Из пущи. А вы куда?
— К Смоленску, — сказал боец. — Там наши.
Смоленск.
Я стоял и слушал, и думал: Смоленское сражение. Июль-сентябрь сорок первого. Самое длинное и кровопролитное сражение начального периода. Немцы возьмут город — но потеряют при этом больше, чем планировали, и это задержит их на семь недель. Эти семь недель спасут Москву.
Я знал это в цифрах и датах.
Сейчас мне предстояло узнать это иначе.
Батальон стоял в лесу восточнее Смоленска — отрезанный, без связи со штабом дивизии, но живой и вооружённый. Командовал майор Рудаков — невысокий, быстрый, с лицом человека, который давно перешёл ту черту, за которой удивляться нечему.
Он вышел навстречу, когда нас привели.
Посмотрел на Капустина. Потом на меня. Потом на людей.
— Сколько? — спросил он.
— Пятьдесят один, — сказал Капустин. — Тридцать четыре моих, остальные — разные части.
— Оружие?
— Трёхлинейки, три ППД, немецкий пулемёт MG-34, MP-38, карабины трофейные.
— Боеприпасы?
— Достаточно.
Рудаков поднял взгляд на Капустина — «достаточно» это не военный ответ.
— Сколько в цифрах?
— По сорок патронов на ствол, — сказал я.
Рудаков посмотрел на меня.
— Это кто?
— Ефрейтор Ларин, — сказал Капустин. — Командир первого отделения.
— Ефрейтор знает расход боеприпасов?
— Этот — знает, — сказал Капустин без интонации.
Рудаков смотрел на меня секунду. Потом кивнул — принял как данность, не стал разбирать.
— Хорошо, — сказал он. — Становитесь. Места хватит.
Батальон Рудакова — около трёхсот человек, когда-то было четыреста с лишним. Потеряли в первые дни, потом при отходе. Держались в лесу уже неделю, ждали приказа или возможности выйти к своим.
Я осмотрелся за первый вечер.
Хорошее: дисциплина есть, оружие в порядке, командиры на местах. Рудаков управляет — жёстко, без сентиментальности, но справедливо.
Плохое: разведки почти нет. Рудаков не знал, что происходит в радиусе пяти километров. Ходили редко, осторожно, возвращались с минимумом информации. Это значило — батальон стоял вслепую.
Я подошёл к Капустину после ужина.
— Нам нужно поговорить с Рудаковым.
— О чём?
— О разведке. Он не знает, что вокруг.
Капустин помолчал.
— Ты хочешь предложить ему разведку?
— Хочу предложить выйти на позиции немцев и посмотреть, что там. Это нужно сделать до того, как они нас найдут.
— Мы только пришли.
— Именно поэтому и надо, — сказал я. — Пока нас не знают и не ищут — можно ходить. Потом — сложнее.
Капустин думал.
— Хорошо, — сказал он. — Я поговорю.
Рудаков слушал коротко. Капустин излагал — я стоял рядом, молчал. Рудаков смотрел на карту — у него была нормальная карта, армейская, с масштабом один к пятидесяти тысячам.
— Кто пойдёт? — спросил он.
— Ларин, — сказал Капустин.
— Ефрейтор?
— Ефрейтор.
Рудаков поднял взгляд на меня.
— Ты ходил в разведку?
— Ходил, — сказал я.
— Где?
— В пуще. Двадцать три дня.
— Один?
— С напарником. Иногда с третьим.
Он смотрел на меня с тем профессиональным взглядом, которым смотрят люди, умеющие оценивать быстро.
— Задание: выяснить расположение немецких позиций вот здесь и вот здесь, — он показал на карте два района. — Силы, вооружение, маршруты снабжения. Срок — двое суток.
— Принято, — сказал я.
— Если не вернёшься через двое суток — считаем потерянным.
— Понял.
— Вопросы?
— Один, — сказал я. — Мне нужна эта карта на двое суток.
Рудаков посмотрел на карту. Потом на меня.
— Это единственная нормальная карта в батальоне.
— Знаю, — сказал я. — Поэтому прошу — понимаю ценность.
Пауза.
— Перерисуй нужный участок, — сказал он. — Карту не отдам.
— Хорошо.
Я перерисовал за двадцать минут — нужный квадрат, с рельефом, дорогами, отметками высот. Рудаков смотрел, как я рисую. Не мешал.