Когда я закончил, он сказал:
— Ты хорошо рисуешь карты.
— Стараюсь.
— Где научился?
— Читал, — сказал я.
Он посмотрел на Капустина. Капустин не изменился в лице.
— Понятно, — сказал Рудаков без иронии. — Иди.
Мы вышли ночью — я и Огурцов. Петров Коля попросился третьим. Я подумал и взял — он уже умел ходить тихо, умел ждать, умел не двигаться когда надо.
Шли на запад — туда, где по логике должны были стоять немецкие передовые позиции.
Нашли их на рассвете.
Позиция у деревни — я видел её с холма через лес. Немцы стояли грамотно: пулемётные гнёзда на высотках, окопы полного профиля, колючая проволока по периметру. Два орудия — семидесятипятимиллиметровые, я опознал по силуэту. Миномёты — видел три расчёта.
Я лежал и считал. Огурцов лежал рядом, смотрел.
— Сколько народу, думаешь? — спросил он тихо.
— Рота, может полторы, — сказал я. — Плюс артиллерия. Усиленная позиция.
— Зачем им здесь так много?
— Прикрывают дорогу, — сказал я. — Вон та дорога — она на Смоленск. Это опорный пункт.
— Наши её хотят перекрыть?
— Хотели бы, — сказал я. — Но пока не могут.
Мы лежали ещё два часа. Я запоминал — расположение позиций, маршруты патрулей, смену часовых. Это была не просто разведка — это была работа, которую я умел делать хорошо: видеть систему в наборе деталей.
Потом — второй район. Там оказалось проще: небольшой заслон, человек сорок, временные позиции. Они собирались уходить — сворачивали полевую кухню, грузили в машины. Куда — непонятно, но явно меняли дислокацию.
К вечеру первых суток у меня было то, что просил Рудаков.
Вернулись на следующий день к полудню. Рудаков принял сразу — ждал.
Я докладывал по схеме, которую нарисовал прямо в лесу на листе из тетради. Рудаков смотрел, не перебивал. Рядом стоял его начальник штаба — капитан Воронов, молчаливый, с карандашом в руке.
— Орудия вот здесь и вот здесь, — говорил я. — Пулемётные гнёзда — здесь, здесь и здесь. Проволока по периметру, но с севера — разрыв метров десять, там они сами ходят. Патруль — каждые сорок минут, двое, маршрут вот этот.
— Слабое место? — спросил Рудаков.
— Северный фланг, — сказал я. — Там лес подходит близко, разрыв в проволоке, пулемёт смотрит на восток. С севера — мёртвая зона метров тридцать.
— Тридцать метров мёртвой зоны.
— Тридцать, — подтвердил я. — Если подойти ночью, между патрулями — можно снять пулемётное гнездо раньше, чем они поймут.
Рудаков смотрел на схему долго.
— Ты предлагаешь атаку?
— Предлагаю ночной налёт на пулемётную точку, — сказал я. — Не атаку позиции — это другое. Точечный удар: снять пулемёт, уйти. Они потеряют пулемёт и не поймут откуда.
— Зачем?
— Потому что этот пулемёт перекрывает дорогу к деревне, — сказал я. — Если его нет — у вас открывается проход. Можно выйти из леса в сторону Смоленска.
Рудаков поднял взгляд.
— Нам приказано держать позицию в лесу.
— Знаю, — сказал я. — Но если немцы начнут прочёску — в лесу вы будете заперты. Нужен запасной выход.
Рудаков смотрел на меня. Долго, без выражения.
— Ты ефрейтор, — сказал он наконец.
— Так точно.
— Говоришь как командир полка.
Я промолчал.
— Воронов, — сказал Рудаков не оборачиваясь.
— Я, — отозвался капитан.
— Что думаешь?
Воронов смотрел на схему. Карандаш в руке не двигался.
— Логично, — сказал он. — Если данные разведки верны.
— Верны, — сказал я.
— Ты уверен?
— Лежал там шесть часов, — сказал я. — Считал смены патруля трижды. Один раз — ошибка, два раза — случайность, три раза — закономерность.
Воронов посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, чего я не ожидал — не скептицизм, а интерес. Профессиональный, чистый.
— Где ты служил раньше? — спросил он.
— Нигде, — сказал я. — Это первая служба.
— Первая, — повторил он без интонации.
— Так точно.
Рудаков закрыл разговор:
— Думаю до вечера. Свободен, ефрейтор.
Вечером пришёл Зуев.
Он провёл эти двое суток в батальоне — разговаривал с людьми, как всегда. Но сейчас лицо у него было другим — не рабочим, а задумчивым.
— Ларин, — сказал он.
— Да.
— Я поговорил с бойцами Рудакова. Про то, что было до.
— И?
— Они из-под Минска, — сказал он. — Они видели первые дни. — Он помолчал. — Там было очень плохо.
— Знаю.
— Они рассказывают — люди бежали, бросали оружие. Командиры исчезали. — Он смотрел на огонь. — Один говорит — видел, как полковник снял петлицы и пошёл в сторону немцев.