Я молчал.
— Вы не удивляетесь, — заметил Зуев.
— Нет.
— Почему?
— Потому что когда система рушится быстро — люди реагируют по-разному, — сказал я. — Большинство держатся. Некоторые — нет. Это не трусость только, это ещё и растерянность. Когда не понимаешь, что происходит — трудно держаться.
— Вы понимали, что происходит?
— С первого дня, — сказал я.
— Как?
Я думал, что ответить. Правда: потому что знал. Неправда: потому что логика.
— Потому что смотрел на факты и складывал их, — сказал я. — Немцы идут быстро, наши отступают. Это значит — надо уходить от дорог и думать о том, что будет через неделю, а не сегодня.
Зуев слушал.
— Вы думаете через неделю, — сказал он. — Большинство людей — только сегодня.
— Это не достоинство, — сказал я. — Это просто — как устроена голова.
— Нет, — сказал он. — Это достоинство. — Он помолчал. — Я думал о вас эти двое суток.
— И что надумали?
— Что у вас есть ответы, которых вы не даёте, — сказал он. — И что у меня нет способа их получить. — Пауза. — И что это, возможно, правильно.
Я посмотрел на него.
— Почему правильно?
— Потому что человек имеет право на то, что его. — Он говорил медленно, как будто формулировал для себя. — Я политрук. Моя работа — люди, их убеждения, их состояние. Но не их тайны. Тайны — это другое.
— Зуев, — сказал я.
— Да?
— Вы хороший политрук.
Он смотрел на меня — с удивлением. Искренним.
— Почему вы так говорите?
— Потому что вы только что провели границу между своим делом и чужим, — сказал я. — Это редкое качество для любой должности.
Он думал.
— Я запишу это в блокнот, — сказал он наконец. — Что вы так думаете.
— Зачем?
— Для отчёта, — сказал он. — Когда выйдем к своим.
— Там будет странный отчёт, — сказал я.
— Там будет честный отчёт, — поправил он.
Рудаков принял решение к ночи.
Налёт — да. Группа — десять человек. Командир группы — Ларин.
Это последнее я услышал и поднял взгляд на Рудакова.
— Я?
— Ты, — сказал Рудаков. — Ты разрабатывал. Ты знаешь позицию. Кому ещё?
— Есть командиры.
— Командиры нужны мне здесь, — сказал он. — Ты пойдёшь. Вопросы?
— Нет, — сказал я.
— Люди — твои и трое от меня. Кого хочешь из моих — скажи Воронову.
Я сказал Воронову. Он выделил троих — проверенных, из тех, что уже были в вылазках. Хорошие люди, я убедился за час разговора.
Группа: я, Огурцов, Петров Коля, Деревянко — и трое от Рудакова: Мельник, Сашко, Тищенко. Семь человек — я прибавил ещё двоих, получилось девять. Десятого Рудаков дал сам — сержанта Горобца, молчаливого украинца с наганом и ножом на поясе.
Десять человек. Ночной налёт на пулемётную точку.
Вышли в полночь.
Лес в полночь — это не то, что лес днём. Это пространство без ориентиров, где каждый шаг это решение. Я шёл по памяти — помнил маршрут по двум дням наблюдения: этот дуб, этот овраг, эта поляна. Память работала хорошо.
Огурцов шёл вторым, держал дистанцию три метра — правило, которое я ввёл ещё в пуще: не ближе трёх и не дальше десяти. Ближе — одна мина кладёт двоих. Дальше — теряешь человека в темноте.
До позиции — четыре километра. Шли два с половиной часа: медленно, с остановками, я прослушивал лес каждые двадцать минут.
Встали у края леса в три ночи.
Впереди — поле метров двести. За полем — немецкие позиции, тёмные, тихие. Пулемётное гнездо — вон там, на небольшом бугре. Я видел его силуэт — угловатый, неестественный для поля.
Патруль прошёл в три пятнадцать — двое, фонарик прыгал. Я засёк время.
— Сорок минут, — сказал я тихо.
— До следующего, — уточнил Огурцов.
— Да. Нам нужно двадцать — дойти, сделать, уйти. Остаток — запас.
— Запас маленький.
— Хватит.
Огурцов помолчал.
— Ладно, — сказал он.
Мы ждали ещё пятнадцать минут — дать патрулю отойти подальше. Потом я поднял руку: вперёд.
Поле мы шли медленно — не перебежкой, а пригнувшись, равномерно, без резких движений. Трава по колено — хорошо, скрывает ноги. Луны нет — хорошо, темно.
Разрыв в проволоке нашёл точно — помнил откуда смотрел. Метр с небольшим, края прижаты к земле — немцы сами ходили здесь. Я прошёл первым — осторожно, не задев проволоку. За мной — Огурцов, Горобец, Деревянко.
Пулемётное гнездо было в двадцати метрах.
Я видел двух человек — один сидел за щитком пулемёта, другой лежал рядом, спал. Спящий — плохо: он неуправляем, может среагировать неожиданно.